Мой лучший друг товарищ Сталин - Эдвард Радзинский

Ежов просидел в своем кабинете в наркомате водного транспорта, по-моему, целый год.

Говорили, что в апреле ему позвонил Лаврентий и попросил оставаться дома.

Дома его и взяли — 10 апреля. Никаких объявлений в газетах не было.

Но в нашей Лубянской внутренней тюрьме, куда свозили высокопоставленных врагов народа, он не появился. Я решил, что его попросту застрелили во время ареста. Но, оказалось, ошибся.

В очередной раз меня вызвал Коба.

Принял меня с улыбкой:

— Ну что, жить стало лучше, жить стало веселей? Специальная партийная комиссия познакомилась с ежовскими делами. Триста двадцать семь тысяч мы уже выпустили… — (Выпускать теперь было можно — ленинскую «верхушку» расстреляли.) — И кого там только нет! — продолжал негодовать Коба. — Офицеры, прошедшие школу мировой и Гражданской, так нужные сегодня, знаменитые ученые, конструкторы военной техники. Всех под шумок процессов над выродками отправил в тюрьмы, подонок. Разоружал как мог страну, негодяй. Стольких зря уничтожил, подлец! И скольких собирался! — (Негодовал он, поверьте, совершенно искренне). — Скольким зубы повыбивал, маленький урод. — И с усмешкой: — Ты хоть зубы вставил! — и прибавил совсем весело: — Береги их, чтоб не пришлось опять… вставлять… Говорят, даже меня арестовать собирался, — прыснул в усы. — Мерзавца отправили в Сухановскую тюрьму. Он там прежде ад устраивал, сукин сын. — Коба пристально смотрел мне в глаза. Но в который раз повторяю — у меня была хорошая школа: ни один мускул не дрогнул, когда я слушал паясничанье друга.

(Сухановскую особую тюрьму почти год назад основал сам Ежов. Он и сделал ее образцовой, то есть образцово-страшной. В этой тюрьме применяли особые пытки, о которых ходили легенды. Сюда благодарный Коба, никогда не забывавший о юморе, и отправил верного Ежова.)

Коба помолчал, потом добавил:

— Ты поезжай в Сухановскую и внимательно… послушай, что там будет нести мерзавец. Я думаю, это будет справедливо: ты имеешь право присутствовать на допросах оклеветавшего тебя подонка. Отчет мне напишешь подробный.

Я понял: его очень интересовало, что станет говорить Ежов.

В Сухановскую тюрьму, расположенную на территории Московской области, требовалось разрешение, подписанное начальником Московского управления НКВД.

Московское управление помещалось в старинном особняке — лепной потолок, стены с барельефами, венецианские окна… Начальником управления был хорошо известный мне Петровский. Я ему позвонил и договорился прийти к нему в девять утра на следующий день. Пришел. В приемной — бледная секретарша. Оказалось, перед самым моим приходом ему кто-то позвонил, и он… тотчас застрелился. Вечером узнал, что начальником назначен другой мой знакомец — Якубович. Звоню ему — велит прийти опять в девять утра. Утром звонит секретарша — встреча отменяется, Якубовича ночью арестовали. Не удалось повидать мне и следующего руководителя — Карутского. Его назначили утром, днем он вошел в кабинет, ему позвонили… и он тоже застрелился. Был назначен Журавлев. И с ним я не поговорил, перед нашей встречей (конечно, в девять утра) его вызвали к Берии, и он не вернулся…

Наконец мне позвонил сам Берия:

— Мы сейчас меняем кадры в Московском управлении. Поэтому не надо больше никому звонить. Попросту езжай в Сухановскую, я предупредил охрану. Я там завтра тоже буду…

Сухановская тюрьма находилась в Подмосковье, недалеко от старинного поместья Суханово, принадлежавшего, по-моему, князьям Волконским. Там в идиллической березовой роще стоял мужской монастырь семнадцатого века. Тюрем не хватало, и превращать монастыри в тюрьмы вошло в традицию еще при Ильиче: в монастырях здания крепкие и стены высокие. И кельи легко превращать в камеры. Оставалось вставить решетки в окна — и тюрьма готова. Во время первой русской Революции кто-то из эсеровских боевиков прикончил сухановского игумена и экспроприировал монастырскую кассу. Ежов про это узнал и сказал, что это хорошая примета — монастырь как бы освящен Революцией…

…Я подъехал к остаткам березовой рощи, закрывавшей монастырские стены.

В зале (прежде — трапезной) нас было четверо. Берия сидел за столом, его новый заместитель черноволосый мингрел Кобулов — в глубине. Я сел рядом с ним. Ежов стоял в центре зала, он нас видел смутно — был без очков, оба глаза заплыли от ударов…

Ходил тогда очень популярный анекдот: «Товарищ Сталин — величайший химик нашего времени. Он из любого выдающегося государственного деятеля может сделать дерьмо и из любого дерьма — выдающегося государственного деятеля». Коба распорядился за этот анекдот не сажать.