Королева мести - Джоан Швейгарт

— Догадаешься, кто этих детей возлюбленный сын Аттилы, Эрнак?

— Это очень просто, — ответила я. — Тот, с кого охранник не сводит глаз. — И мы оба посмотрели на Эрнака. Мальчик вошел в центр круга и, судя по всему, пытался насадить сурка на свою палку, как на вертел.

— Наверное, я слишком много тебе рассказал, — задумчиво произнес Эдеко.

Я набралась смелости и взглянула на него. Эдеко улыбался. Затем он тронул лошадь, намереваясь продолжить путь, но неведомая сила заставила меня воскликнуть:

— Тогда, может быть, ты не станешь возражать, если я тоже расскажу тебе больше, чем ты должен знать. Среди этих мальчиков есть тот, кому предначертана великая судьба, но это не Эрнак. — Не дожидаясь, пока он отреагирует на мои слова, я показала пальцем. — Видишь вон этого? Высокого, того, что стоит немного в стороне от остальных, вроде бы желает присоединиться к ним, но в то же время испытывает отвращение к ненужному насилию?

Взгляд Эдеко стал жестче. Я поторопилась продолжить.

— Я видела его лицо. Видела, каким он станет через несколько лет, — в огне моего светильника. Он вел за собой людей, но эти люди не были гуннами. Они были гаутами. Когда я поняла, что они отправились в поход на Римскую империю, видение стало размытым, и я не смогла больше ничего узнать.

Эдеко бросил на меня косой взгляд и даже приподнял руку, отпустив поводья, но вдруг замер, а его взгляд соскользнул на что-то за моей спиной и стал рассеянным. Наконец, он дотронулся кнутом до моей спины и крикнул:

— Пошевеливайся, женщина!

Я знала, что мальчик, о котором я рассказывала, — сын Эдеко, Одоакр. За несколько дней до этого мальчишки играли возле моей хижины. Я слышала, как они смеялись и звали друг друга по именам. Поскольку никто из жителей города не забирался так далеко, я подобралась к завесе и выглянула наружу. Мой охранник как раз отъехал, чтобы сделать выговор сорванцам, поэтому у меня появилась пара мгновений для наблюдения. Мальчишки, увидев подъезжавшего к ним охранника, тут же бросились врассыпную. Лишь один из них, гунн, остался и крикнул: «Одоакр!» Тут же из-за бугра между моей хижиной и оградой показалась еще одна голова, и я поняла, что это и есть сын Эдеко. Мальчик-гунн побежал к охраннику, на ходу придумывая объяснение своим проделкам. Заметив же, что Одоакр уже убрался с холма, он резко оборвал свои оправдания и помчался следом за другом.

Тогда я не придала значения этому открытию, лишь подумала, что надо как-нибудь при случае обмолвиться Эдеко, что нахожу его мальчика очень пригожим, — чтобы польстить отцу. Лишь теперь, когда мы остановились, чтобы посмотреть на Эрнака, я поняла, что могу с большей пользой применить свои знания. Но мне и в голову не приходило, как именно это следует сделать — слова сами сорвались у меня с языка. Казалось, что мое пророчество было истинным и само пришло ко мне, как это и бывает с теми, кто обладает Даром. Я осталась очень собой довольна. С момента первой встречи с Эдеко я больше ни разу не называла себя валькирией, поскольку боялась, что подобное заявление в устах истощенной женщины вызовет у него лишь смех. Но теперь я стала сильной. Удовольствие, которое Эдеко испытывал в моей компании, вселяло в меня надежду. Может быть, он еще поведает мне нечто, чем я смогу воспользоваться для достижения цели. Постоянная потребность Эдеко доказывать свою любовь к Аттиле в разговоре со мной выглядела странной. Здесь было какое-то несоответствие, в котором я угадывала глубоко спрятанную верность гаута своему народу. Я решила убедить Эдеко, будто влюблена в него, — для того, чтобы в один прекрасный день это принесло пользу моему народу. Почему бы не допустить, что и Эдеко изображает преданность Аттиле, чтобы однажды это принесло пользу ему самому и его сыновьям? Мы свободны лишь в выборе своих ограничений, — так он сказал. Его реакция на мое спонтанное пророчество, его отстраненный взгляд, сведенные брови и жесткий взгляд, — все говорило о том, что Эдеко не станет отказываться от лучшей судьбы. В моих словах таилась измена интересам Аттилы, но Эдеко не наказал меня за них. А это уже было изменой Аттиле.'

* * *

Однажды вечером Эдеко пришел ко мне в особенно хорошем настроении. И я дерзнула попросить, чтобы он научил меня нескольким словам на наречии гуннов. Хотя бы тем из них, которые позволят поблагодарить женщин, помогавших мне и приносивших еду. Сначала Эдеко посмотрел на меня с подозрением, но я рассмеялась и воскликнула:

— Эдеко, разве плохо, если я выучу пару слов благодарности, которые и сказать-то смогу только женщинам? Мне порой хочется перекинуться словом со служанками в купальне. Но у меня нет желания овладеть языком полностью. Да и способностей к этому не имеется!

— Ладно, но только пара слов, не больше! — сказал Эдеко.

Он научил меня использовать «пожалуйста», «спасибо» и некоторые приветствия. Но с тех пор, если я в ходе беседы спрашивала его о том, как будет на языке гуннов то или иное слово, Эдеко не отвечал мне отказом. Я повторяла за ним слово, которое он произносил, и быстро возвращала разговор в прежнее русло. После ухода Эдеко я повторяла новые слова, до тех пор, пока они не врезались в мою память, где хранилось все, что я узнала от Эдеко.

Все эти сведения дожидались своего момента в будущем. Но когда этот момент настанет — мне было неизвестно.

От Эдеко я узнала, что у римлян имелся свой письменный язык, который они использовали не как мы руны, для наведения заклятий и изменения хода событий, а просто для того, чтобы описывать то, что произошло. В тот вечер, когда он мне об этом рассказал, было ужасно холодно. Мы поделили пополам шкуры, лежавшие в моей хижине, и по очереди грели руки над лампой. Мы говорили о римском вине и о его согревающих свойствах, и вдруг Эдеко сказал:

— Дело в том, Ильдико, что римляне обладают массой умений, которые были бы весьма полезны нам, гуннам.

— Да, строительство, законы… — перебила я его.

— И письмо. — Увидев по моему лицу, что я не понимаю, о чем идет речь, он рассмеялся и стал объяснять.

Сначала это меня не заинтересовало, особенно когда Эдеко признался, что римские письмена не содержали в себе никакой магической силы. Но он, казалось, был полон решимости убедить меня в важности этого мастерства.

— Сама подумай, Ильдико, — восклицал он. — Ты как-то говорила о песнях и легендах племени, которые поются для того, чтобы почтить память предков. Но если племя пропадет с лица земли, — случится мор, голод или война — эти песни исчезнут вместе с ним. Записанная же песня останется надолго и переживет тех, кто ее создал. И если пламя не уничтожит пергамент, то нашедшие песню потомки смогут прочесть ее и снова спеть.

Я засмеялась.

— Кому понадобится искать такую вещь среди останков?

— Наверное, никому. Я привел песню только как пример. Письменность полезна еще по многим другим причинам.

— Чем, расскажи.

— Расскажу, моя невежественная подруга. — Глаза Эдеко блеснули. Он опустил взгляд и какое-то время рассматривал руки в свете лампы. — Вот, например, законы. Римляне записывают все свои законы.