Никон - Владислав Бахревский

Крещенский мороз, хрупкий, как груздь, крепенький, в середине ночи выкатил из-под луны на белых саночках, на лошадках белых и мохнатых. Прокатил с поскрипом через деревню Можары. Разбежался на черном льду Пары-речки, разъехался, вожженки не удержал и с разгону влетел в лес. Оглоблей в сосну, да так, что лес крякнул, а возок с лошадьми и седоком рассыпались серебряной пылью.

Главный леший Федор Атаманыч зыркнул на сынишку своего Ванюшку строго, и Ванюшка мигом слетел с печи, сунул волосатенькие ноги в валенки, сгреб шубейку свою черную, приметную, одну лапку в рукав, другую уж на ходу в другой рукав – и что есть духу бросился из теплой избы собирать лошадей, коих порастерял старец-ухарь дедушка Мороз.

Ванюшка торопился: сегодня, под Крещенье, Федор Атаманыч затевал превеселые игрища в большом Можарском бору.

2

В тот поздний час замарашка Анюта, сиротка, жившая у степенного мужика Емельки, прибежала тайком к бабе Маланье, красавице и колдунье.

Хозяин ушел в церковь на водосвятие. Вот уж как с полгода в можарской церкви не было священника. Свой можарский поп умер, а гулящие попы хоть и забредали, да подолгу в Можарах не засиживались. Одним было скучно и небогато, другие сильно зашибались вином, и прихожане колотили их и гнали. Маланьин дьячок Иван тоже был пьяница, но свой.

– Анюта! – обрадовалась Маланья девушке. – А я ждала тебя. Сбрасывай шубейку, садись к свече поближе, поглядеть на тебя хочу.

Анюта, холодея, – кто знает, что у колдуньи на уме, – разделась, сняла валенки, подошла к столу.

– Садись! Мазюней тебя угощу. У Емельки-то небось сладенькое водится только для его телок?

– Не надо так, – попросила Анюта, – девушки меня не обижают. Им дядя Емельян на Рождество платья справил, а про меня забыл, так они за меня просили.

– Не допросились?

– Не допросились. – Анюта опустила глаза.

– Эх, Емеля, Емеля! Под крышей в хлеву все свои лапоточки старые вывесил, чтоб скот водился, а того не докумекает: жадному да робкому не знать удачи.

– Не говори так. Удача есть в доме. У хозяина теперь четыре коровы, да три телки, и лошадки три.

– Овечек полсотни?

– Поболе.

– И все жадничает? – засмеялась Маланья. – А знаешь, девушка, перед твоим приходом ухозвон у меня был. Так и пело!

– И что будет? – испугалась заранее Анюта.

– А будет тебе веселая дорога. Большая!

– Откуда ей взяться, дороге-то? Куда я из Можар?

– Не век же тебе девушкой быть!

И опять засмеялась. Анюта покраснела, и молчок. А спросить хочется. И вот поднимает она глаза на Маланью, темные, блестящие, как вишни, зреющие на хорошем солнце, на теплом дожде.

– Кто же он, жених мой?

– Не знаю. Сама погляди.

– А как?

– Научу.

Анюта побледнела, а у Маланьи ямочки на щеках.

– Ишь какие вы все боязливые. Колдуньей меня зовете, а я ведь с чертом не знаюсь. Он мне враг. Надула я его.

– Черта?! – Анюта перекрестилась.

– Не все нам в дураках ходить. Молодая была, как ты, а нарядов мне хотелось пуще тебя. Вот и вошла я с ним в сговор.

Анюта только рот ладошкой закрыла.

– Слышу, зовет меня на конюшню. А мороз стоял, куда нынешнему, дело тож в Крещенье было. Пошла. «Протяни, – говорит, – руку за угол!» Исполняю все, как велено. Чую, будто пух в руке – одежа. Договор сует: «Подпиши!»

– Самого-то видала?

– Самого-то? Ты, девушка, слушай, не спрашивай. Договор, значит, сунул мне, а я думаю – дудки. Подпишешь, а как петухи пропоют, все мои наряды пылью развеются. Говорю: «Одежды померить надо, не узки ли?» – «Иди, померь», – отвечает. И – хохот. Хохочет рядом, а по лесу прокатывается.

– Тетя Маланья, и ты не боялась?

– Я и теперь никого не боюсь. Ну, пришла домой. Свое скинула, чертово надела. Все к телу, все к лицу. Смотрю на – не нагляжусь. Слышу, зовет. Опять на конюшню пошла. «Впору?» – «Впору, – говорю. – Только вот сережек золотых, с камушком изумрудом для зеленых моих глаз недостает». Притащил сережки, а я как брошу. «Обман! – кричу. – Камушки-то с гулькин нос!» Подхватил черт сережки и бежать. Другие несет. «Вот, – говорит, – лучше не бывает». Точно! Уж такие пригожие, уж так горят – глазам больно. А он в душу лезет: «Подписывай договор, петухи скоро закричат». Но и я себе на уме. Коль черт спешит, мне спешить не надо. Опять за свое: «Пойду в зеркало погляжусь». Дома сережки нацепила – веришь ли, Анюта, у польского короля такой королевы не бывало. «Ну, – думаю, – не расстанусь с нарядом ни за что на свете». Разделась, серьги сняла да как шастну на чертово добро из кувшина святой водой! Тут и петух запел. Ох и завыло! И в трубе, и на улице, и в лесу. А мне хохотно. Посмеялась, Анюта, я в свое удовольствие. Ни над одним мужиком так не смеялась, как над чертом.

Анюта слушала ни жива ни мертва, но про свое не забыла:

– Как же мне все-таки на суженого взглянуть?

– Мазюню ешь! Отведаешь – скажу.

Кушала Анюта мучицу из репы с патокой со вздохами.

– Не томись уж! – ледяным хохотком хохотнула Маланья. – Средство скажу верное. Не сробеешь?

– Не сробею!

– Лешего надо вызвать.

– Как?

– Лешего вызвать просто. Сложи три бороны шалашиком, сама в шалашик сядь. Все увидишь, а он тебе худого не сделает, не доберется. Бороны-то колючие. Да смотри не молись на ночь. Помолишься – не придет.

Захолонуло сердечко у Анюты, а виду не показывает. Уж больно суженого посмотреть хочется.

3

Луна торжествовала над землей. Ночь расступилась. Белые поля, ликуя, двигались едва приметно. А лес, припорошенный снегом, стоял, как замок, неподвижен и опасен. В нем схоронилась ночь со всеми тайнами, а тайны ночи злы.

Ах, чепуха какая! Ночь прекрасна. Она не оскорбляет глаз нелепым буйством красок. Днем снег слепит. Днем каждая снежинка сияет, будто самоцвет, и невозможно средь обманных россыпей найти алмаз. А ночью – нет обмана.

Не всему известно свету:

Под луной обмана нету.

Коль алмаз, так уж алмаз,

И любовь не для показу

И чужих не терпит глаз!

Ванюшка-леший в поле заигрался. Камушки красивые искал и находил. Ах, как над рекой на круче полыхнуло голубое!

Ванюшка весело покатился на своих кривых по сугробам, по мягкому свежему снежку, прыгая на закорки поземному ветру и пролетая с ним над ложбинками. Никаких следов!

И никто никогда не догадается: алмазы не за тридевять земель, алмазы расцветают на морозе в лунную ночь, и нет ничего голубее и ласковее, чем они.