Аппетит - Филип Казан

– Поступать правильно – это одно. Верить, что ты прав, – совсем другое.

Во дворик только что вбежал гонец, и от вестей, которые он принес, мясники заревели и захлопали.

– Тессина в монастыре Санта-Бибиана, – сообщил он. – Она ушла туда в тот же день, когда обвенчалась с сыном Бартоло.

– Тогда я потерял ее. – Я обмяк, прислонившись к колонне.

Папа коснулся моей руки.

– Это было полгода назад, – мягко сказал он. – Она еще не стала монахиней. Еще не приняла обетов. Возможно, примет. Возможно… Я не священник, Нино, я мясник. Я все знаю о бычьих сердцах, а не о человеческих. Также я не знаю, что замыслил Господь. – Вдруг он просиял. – Но ведь это не остановило твоего дядю Филиппо, правда?

– Нет! Нет, не остановило.

– А ты всегда тянулся за Филиппо. Что радовало твою мать, упокой Господи ее душу. Так что…

– Что?

Он мягко сжал мое плечо:

– Я скучаю по твоей матери. Если бы она была жива, то ты знаешь, что бы она сказала. А я бы с ней не согласился. Но она ушла, а мертвые… С ними не поспоришь.

– Спасибо, папа.

– Я буду дома.

– Встретимся там.

Я поцеловал его в щеку и пошел искать свою лошадь.

48

Виа деи Кальцайуоли запрудили плотные сердитые толпы, так что я направился обратно за реку. Я ехал так быстро, как только народ мне позволял, сосредоточив взгляд и ум в одной точке. Улицы выглядели едва ли более реальными, чем линии на карте. Я проехал переулок, ведущий к садовой стене, на которую я так радостно забирался столько лет назад, повернул за угол – и вот монастырь Санта-Бибиана.

Я заколебался… Но зачем колебаться? Чем были прошлые годы, как не грубыми, жесткими руками, подталкивающими меня к этому самому моменту? Мой кулак глухо ударил в изъеденный червями дуб двери. Я стучал снова и снова, не совсем веря, что там, за этой дверью, кто-то есть. Но наконец послышался скрежет ржавого железа, ручка дернулась и повернулась, и дверь распахнулась внутрь, открыв маленькую монахиню. У нее были белые и сморщенные щечки, как два яйца пашот, и она стояла в маленькой прихожей, украшенной только распятием. Мы оба молча таращились друг на друга, оцепенело и испуганно.

– Сестра, – сказал я, – я пришел за… то есть я пришел к донне Тессине Альбицци. Или Барони, как она могла назваться.

– К кому? – Голос сестры был полон испуга.

– Тессина Барони. Вдова Бартоло Барони. Она здесь послушница.

– Нет! – Монахиня на шаг отступила в тени.

Не раздумывая, я перешагнул порог вслед за ней. Она издала жалкий вопль и вскинула руки:

– Нет! Вы не можете сюда войти! Это дом Господа! Уходите прочь! – Она топнула ногой с внезапным вызовом, но, к своему ужасу, я увидел, что она плачет.

– Нет, нет, сестра! – Я вспомнил о красно-желтом шарфе на руке и мече, болтающемся у ноги. – Я пришел не из-за… ради «Palle!» или чего-то такого. Но мне нужно увидеть ее. Она меня знает. Не пугайтесь. Я не из тех людей на улицах.

Я не был полностью уверен, что имею в виду, но маленькая монахиня, кажется, поняла. Или, возможно, знала, что не сможет остановить меня, даже если попытается. Так что она гневно махнула рукой:

– Тогда закройте дверь! Закройте дверь! И молчите! – Я сделал то, что она велела, а она прожигала меня взглядом, прижав палец к губам. Потом повернулась и прокричала в проход, начинавшийся в дальней стене: – Мать аббатиса! Мать аббатиса!

Послышался перестук ног по каменным полам, и в проеме появились еще три монахини. У самой старшей на шее висел серебряный крест на пеньковом шнурке, и когда-то она была красива. Она очень внимательно оглядела меня, а две другие сестры хихикали и щебетали за ее юбками.

– Кто вы такой, сын мой? – наконец произнесла она.

– Нино ди Никколайо Латини, мать аббатиса. Я друг… Когда-то был другом Тессины Альбицци, как ее тогда звали. Тессины Барони. Мой отец сказал, что она удалилась сюда полгода назад. Мне очень важно с ней увидеться.

– Почему? Почему это так важно, что вы приходите сюда и нарушаете наш покой?

Я хотел сказать, что покой нарушает маленькая монахиня, а не я, но не стал. Потому что мать аббатиса задала вопрос, на который я не знал точного ответа, по крайней мере такого, чтобы она осталась довольна. Но что-то сказать все-таки было нужно.

– Я слышал, что донна Тессина пришла сюда, потому что ей нужно было скрыться от своего супруга. Но от меня донне Тессине скрываться незачем. В целом мире нет человека, который желал бы ей счастья и добра больше, чем я.

– Латини? – прошептала какая-то из сестер. – Сын мясника?

Послышался приглушенный разговор и, кажется, хихиканье.

– Мать аббатиса, Тесина Альбицци послушница здесь у вас или нет? – спросил я, не в силах больше это выносить.

– Нет. – Аббатиса мягко сложила большие пальцы и посмотрела на свои ноги. Потом положила руку на крест на шее. – Тессина не послушница. Она кандидатка. Вы можете с ней увидеться, если оставите меч сестре Аббонданце.

Маленькая монахиня, открывшая дверь, выступила вперед и прищурилась. Я пожал плечами, отстегнул меч и вручил его сестре. В ее руках он показался нелепо огромным.

– Она с сестрой Беатриче. Идите за мной.

Меня провели по коридору в заднюю часть здания, мимо кухни и прачечной. Но ведь сестра Беатриче… она же точно умирала еще шесть лет назад… Мы прошли через арку в длинную комнату с низким потолком, чистую, но явно неиспользуемую, как и бóльшая часть монастыря.

Я открыл дверь. В келье едва хватило места, чтобы поставить кровать. На кровати лежала одетая в белый чепец крошечная сморщенная женщина под ослепительно-белой простыней, натянутой до самого подбородка. Ее голова покоилась на подушке из отбеленного льна. Рядом с ней на трехногом табурете сидела Тессина. На ней была старая серая туника, волосы покрывал такой же белый чепец, как у сестры Беатриче, завязанный под подбородком. Я заколебался. Она ли это вообще? У этой женщины под глазами, казавшимися усталыми и покорными, лежали безрадостные тени. Но я узнал смешливую форму рта, закругление носа. Тессина держала крошечную ручку старой монахини, и они обе, очевидно, пребывали глубоко погруженными в беседу, потому что вместе повернулись к двери, испуганно вздрогнув, когда я закрыл ее за собой.

Никто ничего не говорил. Я стоял в проеме, а Тессина и монахиня разглядывали меня. Я знал, конечно, что выгляжу плохо: я больше недели спал в одной одежде, не брился Бог знает сколько. У меня появилась седина в волосах и шрам.

– Это, должно быть, Нино, – первой заговорила монахиня.

Голос у нее оказался такой же крошечный, как она сама, высокий и почти бесплотный. Я понял, что она рассматривает меня, а потом старушка улыбнулась: