Мир на краю бездны. От глобального кризиса к мировой войне. 1929-1941 годы - Александр Шубин

На второй встрече с Молотовым 19 августа Шуленбург получил проект пакта о ненападении, составленный по всем правилам дипломатической науки. Одного только там не было — обычного для «литвиновских» пактов указания, что документ теряет силу в случае агрессии одной из сторон против третьего государства^[621]. Сталин и Молотов прекрасно понимали, зачем Гитлеру пакт.

Тем же вечером советские дипломаты получили команду не тормозить экономические переговоры. В ночь на 20 августа торгово-кредитное соглашение было подписано. СССР получал 200 миллионов марок, на которые мог покупать германское оборудование, а долги гасить поставками сырья и продовольствия.

20 августа Гитлер, рискуя своим престижем, направил Сталину личное послание, чтобы подтолкнуть нового партнера принять Риббентропа 22 или 23 августа. В своем письме Гитлер принимал советский проект пакта и предупреждал коллегу о близящемся столкновении Германии и Польши — времени оставалось мало.

Если бы Сталин отверг сближение, в запасе у Гитлера был другой вариант внешнеполитической стратегии.

«21 августа Лондону было предложено принять 23 августа для переговоров Геринга, а Москве — Риббетропа для подписания пакта о ненападении. И СССР, и Англия ответили согласием!»^[622], — пишет В. И. Мельтюхов. Гитлер выбрал СССР, отменив полет Геринга 22 августа (в Лондоне об этой неприятности стало известно лишь после подписания советско-германского пакта). «Выбор Гитлера можно объяснить рядом факторов. Во-первых, германское командование было уверено, что вермахт в состоянии разгромить Польшу, даже если ее поддержит Англия и Франция. Тогда как выступление СССР на стороне антигерманской коалиции означало катастрофу. Во вторых, соглашение с Москвой должно было локализовать германо-польскую войну, удержать Англию и Францию от вмешательства и дать Германии возможность противостоять вероятной экономической блокаде западных держав. В третьих, не последнюю роль играл и субъективный момент: Англия слишком часто шла на уступки Германии, и в Берлине, видимо, в определенной степени привыкли к этому. СССР же, напротив, был слишком неуступчивым, и выраженную Москвой готовность к соглашению следовало использовать без промедления. Кроме того, это окончательно похоронило бы и так не слишком успешные англо-франко-советские военные переговоры»^[623].

Получив письмо Гитлера, Сталин отдал команду Ворошилову, и тот 21 августа зачитал западным военным миссиям заявление, в котором говорилось, что переговоры могут быть возобновлены, как только будет решен вопрос о пропуске войск.

21 августа Сталин поблагодарил Гитлера за письмо, выразил надежду, что пакт станет «поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими странами» и согласился на прибытие Риббентропа 23 августа. Этому дню суждено было стать историческим.

Пакт

Когда Гитлер узнал, что Риббентроп может ехать в Москву 23 августа, он воскликнул: «Это стопроцентная победа! И хотя я никогда этого не делаю, теперь я выпью бутылку шампанского!»^[624]

Гитлер говорил 22 августа, что теперь боится только одного, что «в последний момент какая-нибудь сволочь предложит план посредничества»^[625]. Имелся в виду Чемберлен.

Поскольку Польша своим несогласием на проход войск заблокировала военные переговоры в Москве, заключение англо-франко-советского союза до близившейся развязки германо-польского конфликта перестало быть реальной альтернативой германо-советскому сближению. Очевидно, что после заключения пакта о ненападении между СССР и Германией военное соглашение вообще не могло быть заключено. 22 августа Ворошилов встретился с Думенком, который как раз накануне получил согласие правительства на подписание военной конвенции, буде ее проект все-таки выработается. Ворошилов сказал: «Французские и английское правительства теперь слишком затянули политические и военные переговоры. В виду этого не исключена возможность некоторых политических событий…»^[626] Возможность была именно не исключена. Переговоры с Риббентропом могли еще и сорваться.

Тем временем слухи о советско-германском сближении не на шутку обеспокоили Японию. 22 августа, когда советские танки уже прорвали японский фронт за Халхин-Голом, японский посол Осима встретился с Вайцзекером. Он был крайне обеспокоен тем, что «если Россия освободится от забот в Европе, она усилит свой фронт в Восточной Азии и оживит китайскую войну»^[627]. Союз с коммунистической державой явно противоречил обязательствам Германии по Антикоминтерновскому пакту. Посол «ожидает в Японии некоторый шок» от подписания пакта. Вайцзекер стал успокаивать японца, разъясняя, что пакт будет способствовать нормализации советско-японских отношений. Да и прежнее толкование антикоминтерновского пакта как антисоветского устарело. Ведь «для Японии Англия стала врагом № 1, а Германии угрожает не столько русская, сколько британская политика». И если уж быть до конца откровенными, то когда Германия предлагала еще сильнее углубить немецко-японское сотрудничество, «японское правительство тянуло»^[628] (5 мая японцы отказались дополнить Антикоминтерновский пакт военным соглашением). Пришлось послу проглотить пилюлю. Но японцы не забыли, что Гитлер не ставил их заранее в известность о своих внешнеполитических прыжках, и в 1941 г. при очередном резком повороте не последовали за ним. Вайцзекер признал: «Мы пересели на русскую лошадку и сумели… быстро отдалить от себя японцев»^[629].

23 августа, прилетев в Москву, Риббентроп встретил прохладный прием, но на очень высоком уровне. В переговорах участвовал лично Сталин, который не поддерживал разговоры о «духе братства» двух народов, а деловито торговался.

Советская сторона приняла немецкие поправки к проекту пакта, кроме помпезной преамбулы о дружбе.

В окончательном виде проект предусматривал:

«Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга, как отдельно, так и совместно с другими державами».

«В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, Другая договаривающаяся сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу». Немцы поправили советский проект так, чтобы было неважно, кто стал инициатором войны.