Сага о Великой Степи - Мурад Аджи

В свободном обществе были все несвободны. Следят друг за другом, ничто не оставляют без внимания, незамеченным, здесь фиксируют каждое слово, каждому жесту дают оценку… Жест значил куда больше, чем слово. И это тоже сохранилось сегодня.

…В зал входят два важных хана в пропыленных костюмах, они прямо с дороги. Приехали издалека, чтобы проститься с умирающим царем. Едва ушели… В словах печали, которыми наполнен зал, они тоже слышат «гунны», «гуннский», и громкое возмущение одолевает их:

1-й хан. Какие гунны? Почему говорите «гунны»? Тюрками звались наши деды.

2-й хан. Тюрками зовемся и мы…

То первые слова первого диалога в пьесе, с них начинается действие, этим подчеркиваем, что на сцене речь идет о конкретном народе, о реальной истории, в которой нет места чужим придумкам… Несколько фраз в развитии диалога передадут зрителю, что тюрками при Аттиле называли тех, у кого «душа наполнена Небом». То есть «верующих в Бога Небесного», какими, собственно, и были наши предки, отсюда их настоящее, а не придуманное кем-то имя.

Бояре, собравшись в круг, ведут негромкий разговор о наследнике престола, им есть что обсудить: новый царь – новые должности. И новые возможности страны. Царская свита во все времена заботилась об интересах государства, конечно, не забывая себя. Таково место бояр в обществе, высшая аристократическая элита. Люди благородных кровей, царского слова и царского приближения, они свита, которая делала царя.

Претендент на трон – царевич Бледа, он старше своего брата Аттилы, правда, старше лишь на несколько минут. И этих минут было достаточно, чтобы отдать корону старшему из братьев. Тревогу рождали опасения; споры, развернувшиеся в тронном зале, говорили о том, что царевича отличали мягкий нрав и девичий характер, в нем не было той решимости, с которой царь ведет в бой войско или утверждает решение на военном совете.

1-й боярин. Даже сейчас в его поведении сквозит безучастность. Ему будто все равно.

2-й боярин. Нет, почему же? Вчера мои люди видели его смеющимся, в обществе сомнительной молодежи, это в такие-то минуты. Конечно, сегодня он будет безучастным после бессонной ночи.

Из диалога бояр зритель узнает, что Аттила родился другим, что симпатии общества на его стороне – еще бы, искусный боец, с детства чтящий военное искусство. Мужчина! В отличие от стройного брата, Аттила был ниже ростом, с широкой грудью, с крупной головой и огромными синими глазами, с чуть приплюснутым носом, с редкой рыжей бородою. Каждый ощущал скрытую мощь и неуловимое обаяние этого человека с горделивой поступью, с взглядом косым и жестким, знающего себе цену и не терпящего возражений… Уверенностью подавлял он окружающих, обезоруживал их. Царь. Царь от рождения!

1-й боярин. Он муж, рожденный на свет для потрясения народов, ужас всех стран, который, неведомо по какому жребию, наводит на всех трепет. Поговаривают о его божественном избрании, знак чего – священный меч Аттилы. Тэт меч открылся случайно, один пастух нашел его в поле и принес в царский дворец… Кто явился в образе пастуха, вслух не говорим.

2-й боярин. Знаю-знаю, Бледас безразличием отнесся к приношению, даже не взглянул, а Аттила нет, побледнел, чувствуя, что всю жизнь ждал этого знака судьбы – меча, дарующего могущество его обладателю…

В действии, развернувшемся на сцене, сквозит тревога: общество ищет выход из тупика, в котором оно очутилось. Каждый боярин мысленно ищет совета у предков, чтобы узнать, как поступить, тюрки же жили по адатам, то есть по заветам предков. В прошлом находили они ответ на свое настоящее.

Вот и сейчас бояре ищут примеры былого, а история не дает им ответ. Все понимают, боясь произнести вслух: надо нарушать адат избрания царя и лишать Бледу права на трон. А как это сделать? Как нарушить завет отцов? И кто решится на эту неслыханную дерзость?

Консерватизмом дышало вольное общество Вольной Степи! Только консерватизмом, ничего не загадывая наперед… Обратились к патриарху, но и верховный служитель тюркской церкви, человек, который общается с Небом и говорит последнее слово, не смог ничего предложить. Адат избрания царя был лаконичен и строг. Вмешаться могло только Небо.

Но отдавать власть Бледе нельзя, это значило бы поражения в будущих войнах, на что и рассчитывали враги, подсыпая яд гуннскому царю – Аругу… Рождалась интрига.

И вот объявили о смерти царя Аруга.

За сценой плач, крики.

Картина вторая

Здесь не будет диалогов, только короткий авторский (поясняющий) текст, слова слишком слабы, чтобы передать глубину трагедии народа. Лишь музыка и танец способны рассказать о горе, постигшем тогда людей, их и будет слушать и видеть зритель.

Чистое поле, траурный шатер, около которого проходит действие…

Ведущий. Народ Дешт-и-Кипчака обезумел. Как того требовал обычай, мужчины отрезали себе клоки волос и на лице делали глубокие надрезы. Умер царь, покоривший Центральную Европу и открывший своему народу путь на запад, к океану! Великий царь! Его полагалось оплакивать не слезами, а кровью. Тюркский мир тогда погрузился в глубокий траур. Женщины священный обряд прощания совершали на женской половине, так требовал адат, их прозрачные слезы могли нарушить вечный сон воина. (Пауза.)

Несколько дней продолжалось кровавое поминание, траурная мелодия не смолкала ни на минуту, несколько дней шел траурный «той» (пир), народ прощался с предводителем. В чистом поле разбили шелковый шатер, куда поместили останки безвременно ушедшего полководца. Отборнейшие всадники день и ночь кружили вокруг шатра, отдавая дань великому воину.

Сцена буквально кипит. Внезапно все замирает. С женской половины выходит женщина, за ней идут остальные. Поверх траурного платья у возглавляющей процессию надет мешок с прорезями для рук и головы. Она громко причитает: «Ваях!» Остальные хором восклицают: «Вев-вев!» Мужчины: «Аи!» На их возгласы отзывается конь Аруга. Он, покрытый черной попоной, стоит в центре сцены. Голова коня покрыта капюшоном, оставлены только прорези для глаз, хвост пострижен на треть. Он жалобно ржет, словно плачет. Это знаменитый «плач коня», которым отзывалось умное животное на всеобщую скорбь вокруг.

Женщины и мужчины рядами становятся друг против друга. Они все босиком. Когда женщины идут вперед, мужчины, не поворачиваясь корпусом, припрыгивая, двигаются назад, и наоборот. Ритм движения участников танца согласовывается с тактом причитания ведущей плакальщицы.

Ведущий. А потом около шатра началась «страва» (тризна). Грандиозное пиршество с удалыми песнями, с боевыми танцами – это фантастическое зрелище: похоронная скорбь смешалась с безумным ликованием… Пышность и смысл обряда поразительны – умирая, царь должен видеть: благополучие, оставленное им народу, не заканчивается с его уходом, счастливая жизнь продолжается. Люди по-прежнему чтят своего царя, наместника Всевышнего. Но редко царям доставались такие почести.

Глубокой ночью тело предали земле. Останки положили в гроб с покатой крышкой, сюда же положили оружие, добытое в боях, ордена и украшения, которые могли понадобиться ушедшему на тот свет царю… Всех, кто знал место захоронения, убили, едва они вернулись, и те спокойно отправились в мир иной к своему повелителю.