Волк с Уолл-стрит 2. Охота на Волка - Джордан Белфорт

Девять этажей Городского центра временного содержания возвышались в мрачном углу Бруклина, в зловещем здании, при одном взгляде на которое проезжающие мимо водители поеживались. Это здание, находившееся милях в двух к югу от федерального суда, окруженное высоченной стеной с колючей проволокой и прожекторами, занимало целый городской квартал и, казалось, высасывало из окрестного воздуха все жизненные силы.

Судебные приставы оторвались по полной, таская меня из камеры в камеру, из одного бетонного коридора в другой бетонный коридор, из полицейского фургона в приемник. Меня заковали и вытолкнули в стадо других заключенных, как корову, и все это время – то ли случайно, то ли так и было задумано – средняя температура в помещениях не превышала температуру на поверхности Плутона.

Но самое худшее было позади.

После того, как, сняв с меня одежду вместе с последними остатками человеческого достоинства, мне велели поднять вверх член и мошонку, нагнуться и покашлять, я, наконец, с шиком прибыл в камеру – то есть оказался в помещении без окон, без внутренних перегородок и полном отчаяния. Оно называлось Блок 7-Н и размещалось на седьмом этаже с северной стороны здания. Я сидел на тонком матрасе, болтая с моим новым сокамерником, Мингом, который сидел рядом. Вид у него был неважный – этот тридцатилетний китаец выглядел как шестидесятилетний призрак.

– Я правильно тебя понял, – недоверчиво переспросил я, – ты за шесть лет ни разу не видел солнца? В это немного трудно поверить, Минг.

Минг пожал тощими плечами, к которым были присоединено некоторое количество не менее тощих частей тела, и ответил с сильным акцентом:

– Не шесть лет, шесть с половиной лет. Судья говорить, я могу сбежать, так что он не разрешить под залог.

– Мать твою! – пробормотал я. – Так мы что, отсюда выходить не будем?

Минг отрицательно покачал головой:

– Только эта комната. Все делать здесь.

Черт, неужели кому-нибудь непонятно, что если растениям нужен дневной свет для жизни, то и человеку – тоже? Видимо, да. С упавшим сердцем я принялся исследовать комнату. Это было обширное помещение, где-то шестьдесят на сорок футов, где при полной загруженности могли разместиться 106 обитателей – то есть арестованных. Здесь же им предстоит жить, как в бараке, многие месяцы и даже годы подряд и совершать все действия – есть, спать, мочиться, испражняться, принимать душ, чистить зубы – под мертвенным светом флюоресцентных ламп. Так как в поле зрения не было никаких перегородок, я мог из одного конца отсека ясно видеть другой.

Не то чтобы там было что разглядывать – только море металлических двухъярусных нар и пластиковых стульев с низкой спинкой, а на фоне всего этого виднелись шесть брутального вида унитазов и три замызганных душа. В центре помещения стояла пара дюжин закусочных столиков из нержавейки, полуразвалившийся стол для пинг-понга, полудохлая микроволновка, древний тостер; на торчавших из потолка кронштейнах висели три цветных телевизора. Помимо приема пищи, закусочные столики использовались также для просмотра телевизоров (в наушниках), для игры в шахматы, в шашки, в карты, а у выходцев из Доминиканской Республики также и в тюремную версию домино, в которой нужно обязательно с грохотом шмякать кости о стол, бормоча при этом бессвязные ругательства на ломаном испанском.

Вот и все, что мог предложить блок 7-Н, если только не брать в расчет главную его достопримечательность – три платных телефона, привинченных к бетонной стене рядом с постом охраны, где постоянно сидел надзиратель за деревянной стойкой, держа палец на тревожной кнопке. Эти таксофоны были отдушиной отсека, местом, где арестанты, большинство из которых были черными или латиноамериканцами (белых и азиатов тут было меньше десяти процентов), могли хоть как-то связаться с внешним миром. С утра до ночи, выстроившись в очередь человек по шесть, они ждали возможности поговорить со своими любимыми, которые, вероятно, с каждым днем любили их все меньше и меньше. Моя койка находилась как раз рядом с телефонами.

И вот я сидел теперь на ней подле Минга и пытался все это осмыслить.

У него была прекрасная улыбка, очень добрая. Трудно было представить себе, что передо мной героиновый дилер из китайской мафии, этакий улыбчивый головорез, который однажды сжег заживо своего конкурента, а потом поджаривал над его догорающими останками свиные ребрышки.