Смута - Владислав Бахревский

Войско дружными криками одобрило речь Стадницкого, но ликование сменилось задумчивостью.

Пан Александр Зборовский сказал послу:

– Пусть его королевское величество заплатит двадцать миллионов, которые мы заработали. Его королевское величество должен удовлетворить царицу Марину достойными ее титула вознаграждениями. Если все это будет исполнено, тогда и мы с чистой совестью станем желать подчинить это государство Речи Посполитой.

Нашлись и другие ораторы. Королю предложили принять Смоленск и Северскую землю от Дмитрия Иоанновича, самому возвратиться с миром в Вавель, а королевское войско передать конфедерации.

– Разве не оскорбительно для достоинства короля принять грамоту на российские земли от того, кого русские зовут обманщиком? – спросил Стадницкий и еще спросил: – Благоразумно ли проливать вашу кровь за человека, титул которого – Вор?

Послу ответили с досадой:

– Мы столько пролили нашей крови, что она очистила бы от греха самого Вельзевула! Нам не прибавит чести, если мы покинем государя и государыню. Королю известно: царица Марина – помазанница Божия. Король обязан назначить ей и ее супругу пристойное содержание.

– Пусть заплатит нам двадцать миллионов!

– У нас нет перуанских рудников, – возразил Стадницкий. – Удовольствуйтесь ныне жалованьем обыкновенным. Когда Бог покорит Сигизмунду великую державу Московскую, тогда и ваша прежняя служба не останется без вознаграждения. И это несмотря на то, что вы служили не королю, не Речи Посполитой, а человеку случайному, служили собственным своим самовольством.

– Мы ждем от короля пять миллионов, – твердо объявил Рожинский. – Мы желали бы, чтоб посольство посетило государя!

– Столь больших денег у короля нет, – ответил Стадницкий. – Грамот королевских к человеку, присвоившему имя царевича Дмитрия, у нас тоже нет. У нас есть грамоты его величества к царю Шуйскому, к патриарху Гермогену, к боярам, к великому мечнику Скопину-Шуйскому, к народу.

– Дела слишком запутаны и сложны, чтобы решить их разом, – прервал споры гетман. – Разойдемся, чтобы все обдумать.

Адам Вишневецкий прямо с коло отправился к Вору. Вор благодарно обрадовался сенатору. Всеми покинутый, он провел день, играя с шутом в карты. Бежать – стерегут, плакать – некому слезы осушать…

Тотчас на стол поставлено было все лучшее, редкое. После первых чаш за здоровье друг друга Вор подарил Вишневецкому белую, из персидских тканей, одежду, на соболях, всю в жемчуге. Сенатор отблагодарил точным рассказом о коло.

Пили водку. От водки Вор храбрел и горячился.

– Я им еще покажу! – грозился он. – У меня русские, у меня казаки.

– Если запорожские, то не очень на них полагайтесь. Запорожцы в трудный час предают своих гетманов и атаманов, платя их головами за спасение своих шкур.

– Мне служат донские казаки. Мне служат татары. Я жестоко накажу изменников, и прежде всего Рожинского. Ты со мной, пан Адам?

– С вами, государь!

– Дарую! – Вытащил из-за пояса мешочек с золотыми монетами, вручил желанному гостю.

Пирующие времени не замечают. А между тем к Рожинскому прискакали приставленные к Вору соглядатаи и сообщили:

– Царь пьянствует с Вишневецким. Вишневецкий сплетничает о войсковом коло, а царь за его ложь дает сплетнику все, что тот пожелает. Для войска у него ничего нет, для сплетников – сколько угодно!

Рожинский тотчас сел на коня. Не гром потряс стены дворца – солдатская брань из княжеских, из ясновельможных уст.

Играя желваками, Рожинский подошел к столу, перегнулся, ухватил Адама Вишневецкого за ворот, потянул к себе, словно хотел через стол перетащить.

– Что ты здесь делаешь, лгун? Меняешь на свои сплетни наши заслуги?

Огрел их милость клюкой по одному плечу, по другому, обежал стол, лупил князя по спине, как раба, приговаривая:

– Не исчезнешь из табора, не уберешься, будет с тобой то же, что случилось с паном Меховецким.

Вор, не дожидаясь, пока гетманская клюка обрушится ему на голову, кинулся искать защиты у Марины Юрьевны. Плакал, как ребенок, уткнувшись ей в юбку.

Марине Юрьевне стало жалко этого всегда нарочито гадкого человека.

– Что с вами, ваше величество? – Она погладила блестящие, с паутиной проседи темные волосы государя.

Волосы были жесткие, голова потная, но она не находила в себе обычной гадливости. Она тоже осталась чуть ли не в полном одиночестве среди множества мерзавцев, убийц, среди скотов. Отец на письма не отвечает, ни на серьезные, ни на самые отчаянные, слезные. Брат Станислав стесняется быть в ее свите. Не предали Казановская да монахи-бернардинцы. Выходит, ближе Вора человека нет.

– Ваше величество, кто обидел вас? – спросила взволнованно, искренне. – Откройте мне ваше сердце.

Вор промокнул лицо подолом юбки, поднял на Марину Юрьевну огромные и, может быть, единственный раз за все время правдивые глаза.

– Этот негодяй! Этот Рожинский! Он при мне палкой поколотил Адама Вишневецкого.

– Боже мой!

– Я не могу защитить от тирана даже дорогих мне людей.

Он вдруг упал ей в ноги.

– Гетман выдает меня королю! Я должен спасаться! Прости меня! Прости!

Марина Юрьевна подняла его.

– Ложитесь в постель. У вас совершенно ледяные руки. Я согрею вас.

Она сама раздела его, укрыла, разделась и легла с ним. Ласкала нежно, как любящая сестра.

– Я пожалуюсь пану Сапеге, – говорила, утешая. – Я попробую привлечь к нам того, кто так далеко, но чей авторитет не подлежит сомнению. Я напишу папе римскому.

И она действительно на следующий же день отправила в Рим Авраама Рожнятовского со своим письмом.

«Искренно признаем, – писала Марина Юрьевна наместнику Бога на земле, – все победы, одержанные до сих пор нашими войсками, и все полученные выгоды следует приписать лишь благодати Божьей и молитвам Вашего Святейшества. Поэтому мы горячо молим Ваше Святейшество о даровании нам Вашего благословения. Можем также клятвенно заверить Вас, что все, что Вы потребуете от нас письменно или через своих послов, с готовностью будет нами исполнено, как вообще, ради славы Божией, так и для распространения святой католической веры».

74

Нежданно-негаданно маленький человек Аника попал на службу в дворцовые конюшни. Прежних слуг и конюхов от царя забрали, а кому-то надо за конями ходить, печи топить, еду поставлять. Люди подскарбия Корнюхи были степенны, в грабежах и драках не замешаны. Их и взяли на конюшню.

Прежние конюхи загадили стойла, и вот теперь Аника вывозил навоз.

К нему и подошел королевский шут Кошелев.

– Ты русский человек? – спросил он Анику.