Молодой Сталин - Саймон Себаг-Монтефиоре

– Теперь пора приступать к строительству социалистического порядка! – без обиняков провозгласил Ленин. Он говорил, приподняв по привычке ногу над полом. “Видна была подошва, и я заметил, что она протерта”, – рассказывал Молотов.

В 2:30 Каменев[207]зачитал с трибуны состав нового правительства. Сосо был назван “И. В. Джугашвили-Сталин”. До сих пор он был не слишком известен широкой публике, и большевики, побывавшие в эмиграции, были от него отнюдь не в восторге. Безвестность в 1917-м навсегда осталась для этого обидчивого человека травмой, которую он пытался изжить при помощи лживого культа личности. Но на самом деле Ленин и многие другие большевистские руководители давно уже отдавали должное его умениям и безжалостности. “В те времена, – писал Федор Аллилуев (с такой откровенностью, что его воспоминания так и не были напечатаны), – тов. Сталин был по-настящему известен лишь небольшому кругу людей, соприкасавшихся с ним по работе в подполье или… умевших отличать действительную работу и действительную преданность делу от трескотни, шумихи, пустословия и саморекламы”.

Все советское правительство теперь работало круглосуточно, в одной комнате, за одним столом. “После Октября тов. Сталин переселился в Смольный”, – пишет Федор Аллилуев. “Первые… три дня [я] оттуда не выходил, – говорит Молотов. – Сидели рядом – я, Зиновьев, Троцкий, напротив – Сталин, Каменев”. Новую жизнь, по признанию Молотова, они представляли “отрывочно”. Когда Каменев и Троцкий решили отменить смертную казнь в армии, это (вспоминал позднее Сталин) услышал Ленин. “Вздор! – воскликнул он. – Как же можно совершить революцию без расстрелов?” Ленин не шутил.

Переворот дался на удивление легко, но смертельная борьба за власть началась сразу же. Ленин не хотел пускать в свое правительство меньшевиков и эсеров, но Каменев настоял на том, чтобы провести с ними переговоры. Когда переговоры провалились, он подал в отставку. Тем временем Керенский бросил казачьи войска на Пулковские высоты близ Петрограда, а железнодорожники, подстрекаемые меньшевиками, объявили забастовку, требуя коалиции. Сталин вместе со Свердловым, Серго и Дзержинским организовывал защиту Петрограда.

В первые месяцы у власти Ленин, Троцкий и Сталин были нераздельной троицей. Ленина осаждали и изнутри партии, и снаружи, пытались склонить к компромиссу; в его партии были и халтурщики, и пустословы. Своих подручных он делил на “людей дела” и “чаепитчиков”. “Чаепитчиков” было слишком много. Если бы Советская Республика пришла к миру и стабильности, то “чайная” линия, которую представляли, например, Каменев и Бухарин, могла бы увести страну в совсем другом направлении. Но этому было не суждено сбыться. Ленин почти все время проводил с самыми решительными своими помощниками. В эти первые часы Ленин продиктовал декрет (точная дата отсутствует), в котором закрепил особое положение Сталина и Троцкого:

Инструкция караулу у личного кабинета председателя Совета народных комиссаров

В кабинет председателя без приглашения пропускать только:

председателя Совета народных комиссаров – Ленина…

Далее перед напечатанными именами личных секретарей Ленина написано от руки – вероятно, самим Лениным:

…народного комиссара по иностранным делам – Троцкого, народного комиссара по национальностям – Сталина.

“Ленин не мог обходиться без Сталина ни одного дня”, – писал Станислав Пестковский, польский большевик, ставший тогда главным помощником Сталина в наркомате по делам национальностей. Иногда Ленин просил Сталина поставить вторую подпись на декрете. “Наш кабинет в Смольном находился “под боком” у Ленина. В течение дня он вызывал Сталина по телефону бесконечное число раз или же являлся в наш кабинет и уводил его с собой”. Однажды Пестковский застал обоих за изучением карты.

Два бандита с Кавказа, Камо и Цинцадзе, приехали в Петроград. “Сталин был в кабинете один, – вспоминает Цинцадзе. – Мы очень друг другу обрадовались”. Вдруг в кабинет зашел Ленин.

– Это Котэ Цинцадзе, – представил его Сталин (Камо Ленин уже знал). – Старый кавказский грабитель и террорист.

Но с Пестковским Сталин разговаривал только отрывистым бормотанием. Держался угрюмо и молчаливо, не сплетничал, в отличие от других разговорчивых большевиков-руководителей[208].

29 ноября 1917 года в ЦК образовалось главное бюро лидеров – четверка, в которую входили Ленин, Сталин, Троцкий и Свердлов. Эти самые могущественные в России люди имели “право решать все экстренные дела”. Но у Свердлова, ставшего номинальным главой государства (председателем Всероссийского Центрального исполнительного комитета), время уходило на управление партийным секретариатом. В итоге, как пишет Троцкий, “четверка… свелась к тройке”.

Ленин предлагал радикальные и репрессивные меры: “Мир, земля, хлеб!” Он начал мирные переговоры с кайзеровской Германией. Когда нарком по иностранным делам Троцкий доложил о ходе переговоров, Ленин ответил: “Посоветуюсь со Сталиным и дам отчет”. 27 октября была запрещена оппозиционная печать. На заседании ЦК 2 ноября Ленин успешно положил начало диктатуре большевистских олигархов. 4 ноября Совнарком наделил себя полномочиями управления без участия советов. Роль наемных убийц изначально принадлежала ВРК, но 7 декабря Ленин создал Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем – знаменитую ЧК во главе с Дзержинским. ЧК, предшественница ОГПУ, НКВД, КГБ и сегодняшней ФСБ, имела абсолютную власть решать вопросы жизни и смерти, власть выше закона.

– Зачем тогда нам вообще комиссариат юстиции? Давайте назовем его честно – комиссариат социального истребления! – запальчиво выкрикнул нарком юстиции, левый эсер Исаак Штейнберг.

– Хорошо сказано! – ответил Ленин. – Именно так и надо бы его назвать!

Другому коллеге он сказал: “Мы уничтожаем, но помните ли вы, что говорит Писарев? “Ломай, бей все, бей и разрушай! Что сломается, то все хлам, не имеющий права на жизнь, что уцелеет, то благо…” В записках Ленина встречаются требования расстрелять, убить, повесить “паразитов”, “пауков”, “пиявок”. Он спрашивал: “Как же можно совершить революцию без расстрельных бригад? Если мы не умеем расстрелять саботажника-белогвардейца, то какая же это великая революция?.. Одна болтовня и каша!” Он требовал “найти людей потверже”. Но Сталин и Троцкий были достаточно тверды. “Надо навсегда покончить с поповско-квакерской болтовней о священной ценности человеческой жизни”, – говорил Троцкий[209]. Сталин любил террор не меньше. Когда в самом начале революции эстонские большевики предложили ликвидировать “предателей”, он сразу ответил: “Идея концентрационного лагеря великолепна”.