Мадемуазель Шанель - К. У. Гортнер

Я кисло усмехнулась, закурила сигарету, чтобы заглушить отвратительный вкус непонятно чьего мяса.

— Еще бы! Разве она бывает когда-нибудь виноватой? Она готова обвинить меня и в том, что я развязала войну, если бы нашелся кто-нибудь, кто бы ей поверил.

— Коко, она тебя очень любит.

Он выглядел сейчас таким несчастным, но я никак не могла понять, на самом ли деле он переживает по поводу нашего раздора или просто беспокоится, что его хотят лишить удовольствия посплетничать и позлословить в тесном кругу. И по моему лицу он, должно быть, понял, что я совсем не расположена мириться.

— Она очень расстроилась, что ты с ней поссорилась… и по поводу какого-то там немца тоже.

Тут уж я совсем разозлилась:

— Отнюдь не по поводу какого-то немца. Совсем по другому поводу. — Я помолчала, разглядывая его лицо сквозь сигаретный дым. — Она хоть сказала тебе по какому?

Кокто пожал плечами, но лицо его просветлело; кажется, он уже предвкушал, что в конце концов уломает меня.

— Да так, не очень внятно. Она была не очень разговорчива, на нее даже не похоже. — Он помолчал. — Так, значит, не из-за твоего нового любовника?

Я с трудом подавила желание раздавить сигарету в месиве на тарелке и тут же уйти.

— Именно поэтому ноги моей в ее доме больше не будет. Считает, что хорошо разбирается в вещах, которых на самом деле не знает.

— Нет-нет, она сказала, что ты якобы хочешь спасти своего племянника, что он в немецком лагере и ты очень за него переживаешь. Она не тебя обвиняет, она все валит на несчастные обстоятельства.

— Мися говорила тебе, что она еврейка?

Сама не знаю, как сорвалось с языка… Но, увы, слово не воробей: вылетит — не поймаешь.

Он так и застыл над тарелкой:

— Что-о? Так Мися, значит… — Он оглянулся: столики поблизости были почти все пустые. Увидев его движение, я испытала прямо-таки порочное удовлетворение. Для всех нас страх, что тебя могут подслушать, стал второй натурой, и мне было очень даже приятно, что и Кокто тоже боится. — Я всегда думал, что она католичка. И она сама это утверждает. У нее по всему дому иконы и распятия.

— Она и есть католичка. Я только спросила, не говорила ли она тебе об этом.

— Нет, не говорила.

Он облизал губы. Мне сделалось не по себе. Мися так и не сказала тогда, что она католичка. Мою решимость действовать она швыряла мне в лицо как обвинение. И теперь я дразнила самого закоренелого парижского сплетника лакомым кусочком для всех кумушек города.

— Она пыталась добиться моего сочувствия, — сказала я с деланой беззаботностью. — Ты же ее знаешь. Если лошадей сгоняют в табун, она всегда прикинется хромой кобылой.

Он захихикал, и на душе у меня полегчало. Как ни обожал Кокто копаться в грязном белье, я давно уже знала, что им можно вертеть как угодно.

— Это уж точно. Мися обожает принимать позу мученицы. Стала настоящей отшельницей, почти не выходит из дому, и они с Сертом… — Кокто передернуло. — Судя по тому, как они себя ведут, они с Сертом ненавидят друг друга, день и ночь грызутся, хотя у него есть своя квартира и он вполне мог бы жить отдельно, если бы захотел.

— Ты ошибаешься, они не ненавидят друг друга, — возразила я и махнула рукой официанту, чтобы принес чек. — Они нужны друг другу. А тут, — прибавила я, — расстановка сил совсем иного рода.

— Так, значит, ты пойдешь со мной? — Он вытер губы салфеткой. Тарелка его была пуста, даже отвратительный соус он тщательно собрал кусочком хлеба. — Кстати, из Берлина вернулся Лифарь, был там на гастролях. Мы все собираемся завтра послушать его рассказы. Коко, ты должна пойти. Мы все по тебе соскучились.

— Так и быть, вымою голову и подумаю, — съязвила я. — Вставай, давай-ка прогуляемся, и ты расскажешь мне про свою новую пьесу.

Это всем известный старый трюк: спросить писателя о его работе и он тут же забудет обо всем остальном. Как всегда, трюк сработал безотказно, как заклинание.

* * *

Однако я все-таки пошла к Мисе, причем прихватила с собой и Шпатца. Я представила его своему кружку впервые и сделала это намеренно, с открытым вызовом. В гостиную Миси я вошла в норковой шубе, с жемчугом на шее, на губах красная помада, шарф благоухает духами. В тот вечер народу собралось больше, чем обычно: несколько художников, друзей Жожо, кое-кто из мелких чиновников, сотрудничающих с режимом, Мари-Луиза, конечно, Кокто со своим любовником Маре, красавцем-актером, за которым бегали толпы поклонниц, и Лифарь со своим танцовщиком du jour.[48]

Мися с явным ужасом на лице смотрела, как Шпатц помогает мне снять шубу, как наманикюренными, унизанными перстнями пальцами я расправляю складки своего темного шерстяного костюма. Жожо неуклюже подошел к Шпатцу пожать руку. Мари-Луиза уставилась на него, хлопая глазами. Шпатц говорил только по-французски, мы договорились об этом заранее. По-французски или по-английски, но не по-немецки.

После обильного ланча, наглядно продемонстрировавшего, где лежат истинные интересы Жожо, я уселась за уставленное фотографиями фортепьяно, ужасно, кстати, расстроенное, — ко мне подошли Лифарь и Кокто, и я спела несколько песенок, которые исполняла еще в Мулене, тех самых, что когда-то сводили с ума офицеров местного гарнизона. Мой прокуренный голос срывался на самых высоких нотах, но все аплодировали, Шпатц улыбался, и я спела еще несколько, засмеялась, когда в одной песенке забыла слова, и мне на помощь пришел Лифарь, продолжил своим приятным баритоном, и мой ляп прошел даже на ура.

Все это время Мися сидела словно воды в рот набрала.

Потом, уже за испанским коньяком, который Жожо умудрялся доставать бог знает где, кто-то завел разговор о катастрофических потерях, понесенных американцами в Пёрл-Харборе. Настроение разговор никому не испортил, казалось, никто особенно не взволновался, пока не вступил Шпатц:

— Американцы не хотели ввязываться в войну, но теперь наверняка…

— Что? — пропищал Кокто. — Да что они сделают? Что они вообще могут сделать?

— Да-да, — протянул Лифарь, расположившийся на кушетке. — Они же потеряли весь свой флот. Жвачкой, что ли, собираются закидать япошек?

— Ага, и бутылками с кока-колой, — подхватил Кокто, хлопнув в ладоши. — И арахисовым козинаком!

Повисло тяжелое молчание, мелкие чиновники — все чистокровные французы, бюрократы, которые, пользуясь несчастьем остальных, набивали свои кладовые едой, — поглядывали на моих невоздержанных друзей неодобрительно, как вдруг Мися обвела всех недобрым взглядом.

— Убрайтесь! — заявила она.

Никто не пошевелился.

— Убирайтесь! — повторила она.

Потом она встала и окинула нас пылающим взором. Ее помятое платье из джерси — между прочим, одно из моих, но так растянулось, что потеряло форму, и я едва узнала его — плотно облегало лишь ее широкие бедра и большие груди. Видя, что ни один человек не потянулся за шляпой или пальто, она тяжело протопала в свою спальню и с такой силой хлопнула дверью, что на стенах задрожали картины.