Гений войны Суворов. «Наука побеждать» - Арсений Замостьянов

Ещё одна, подобная «Снигирю», вершина суворовской поэзии — стихотворение адмирала А.С. Шишкова, подобно Державину, входившего в знаменитую «Беседу…» и оставшегося в истории русской литературы идеологом консервативного направления в отечественной словесности начала XIX в… Шишковская эпитафия Державину хорошо известна зрителям пудовкинского кинофильма «Суворов». В этом фильме сам полководец в Кончанском декламирует шишковскую эпитафию:

Остановись, прохожий!

Здесь человек лежит, на смертных непохожий.

На крылосе в глуши с дьячком он басом пел,

И славою как Петр иль Александр гремел.

Ушатом на себя холодную лил воду,

И пламень храбрости вливал в сердца народу.

Не в латах, на конях, как Греческий герой,

Не со щитом златым, украшенным всех паче,

С нагайкою в руках и на козацкой кляче,

В едино лето взял полдюжины он Трой.

Не в бро€ню облечен, не на холму высоком,

Он брань кровавую спокойным мерил оком,

В рубахе, в шишаке, пред войсками верхом,

Как молния сверкал, и поражал как гром.

С полками там ходил, где чуть летают птицы.

Жил в хижинах простых, и покорял столицы.

Вставал по петухам, сражался на штыках;

Чужой народ носил его на головах.

Одною пищею с солдатами питался.

Цари к нему в родство, не он к ним, причитался.

Был двух Империй вождь; Европу удивлял;

Сажал царей на трон, и на соломе спал.

В суворовской эпитафии адмирал Шишков превзошел себя: это, бесспорно, самый выдающийся образец его поэтического творчества. Мифологизированное противостояние столичной «Беседы…» и московского «Арзамаса», шишковистов и карамзинистов, не было борьбой бесталанного и талантливого, серого и яркого. В русской литературе остались и «арзамасцы» — Пушкин, Жуковский, Вяземский, многие другие — и участники «Беседы…»: Крылов, Державин, молодые Грибоедов, Катенин и Бобров. Хвостовское графоманство и литературная воинственность благородного Шаховского не затмевали в «Беседе…» державинских традиций. Суворовская эпитафия Шишкова, выполненная в державинских традициях и с оригинальным талантом учёного и адмирала, была написана ещё до «Беседы…» и стала самой популярной эпитафией Суворову. Шишков прочувствовал фактуру суворовского чуда — в его эпитафии присутствует солдат-богомолец, стоик и любимец славы. Ключом к разгадке суворовского феномена у Шишкова становится «непохожесть» полководца на других смертных, контрастные образы, царапающие читательское воображение. Каждая строка стихотворения раскрывает новую грань этой «непохожести». Думаю, что создатели кинобиографии Суворова в своей фактической неправоте оказались правы психологически: Суворову бы понравилось шишковское стихотворение, он поставил бы его в ряд со своими любимыми творениями Державина, античных поэтов и макферсоновского Оссиана, которого Суворов любил по переводу Ермила Кострова. Заслуживает внимания и шишковская «Надпись к памятнику Суворову на Царицыном лугу» (заметим, что Хвостов после установки памятника Суворову написал ни много ни мало оду скульптору Козловскому):

Для обращения всея Европы взоров

На образ сей, в меди блистающий меж нас,

Не нужен стихотворства глас;

Довольно молвить: се Суворов!

В литературных кругах авторитет Суворова оставался высоким и через много лет после смерти полководца, во времена новых героев, прежде всего — героев 1812 г. К лучшим страницам истории Суворова обращался Семен Бобров, не забывал своего великого друга граф Хвостов, самим своим сардинским графством обязанный Суворову. Еще при жизни Суворова Хвостов отзывался на все победы знатного родственника пространными стихами. Уже в «Беседе…» Хвостов не расставался с образом Суворова, и, может быть, полуслучайные упоминания полководца в поздних стихах Хвостова представляют больший интерес, нежели его пространные ранние оды суворовским победам.

Именно в письмах Хвостову Суворов был наиболее открытым и прямым, именно Хвостов был первым читателем большинства стихотворений Суворова. Воспоминания о друге, запечатленные в поздних стихах Хвостова, стали скромным литературным монументом полководцу. Перед европейской кампанией 1799 г. Суворов жил в петербургском доме Хвостова, в котором позже и умер. И Хвостов имел право написать:

Премудрости рукой водя, как на войне,

Герой участие в сих тайнах вверил мне.

(«Живописцу моему», 1812 г.)

Это чистая правда: Суворов доверял Хвостову и «вверял участие в тайнах». В послании «Николаю Михайловичу Языкову» (1827) Хвостов снова припоминает славного героя:

Новграда бард, не медли боле!

Представь премудрость на престоле,

Греми Екатерины меч;

На Альпы стань, когда Суворов,

Герой молниеносных взоров,

Вещал устами грома речь!

Громкие слова, тяжеловесные риторические фигуры — зерно наивного хвостовского стиля. Графоманы любили Суворова, а некоторые и вовсе использовали в своих целях генеральскую любовь к поэзии. Кто сейчас помнит плодовитого писателя, поэта и подполковника Фанагорийского полка Иринарха Завалишина, написавшего в 1795 г. героическую поэму «Сувориада», немало польстившую Суворову. Нам остается вчитываться в строки злой державинской эпиграммы на Завалишина:

Сей рифмотворческой, безсмысленной чухой

Геройский звук побед в потомство не промчится:

По имени творца, в пыль тотчас завалится,

И вечно будет жить Суворов сам собой

Или достойною его гомеровской трубой.

Вот вид на эту книгу мой.

Лирическую по авторскому определению и лирико-эпическую по сути поэму «Александр Суворов» написал поэт Степанов (1821) — от восьми песен этого памятника искренней любви к полководцу остались полные динамизма реплики Суворова:

О, Грязев! Чрез твою могилу

Прибавишь россам ты венец!

Ты с малым здесь пребудь отрядом,

Займи кусты с конца в конец!

Сражайся с смертию и с адом,

Греми, грози, зови на бой!

Будь Леонид! Друзья, за мной!

Конечно, поэзия Хвостова, Степанова и Завалишина не была той гомеровской трубой, что может увековечить великого героя. Суворов и сам прекрасно понимал и видел все несовершенства их графомании (см. анекдот о предсмертном совете генералиссимуса Хвостову). Понимал несовершенства, но ценил внимание стихотворцев. Суворов был снисходителен к поэтам. Не в продолжение разговора о графоманах, но в связи с завалишинской разработкой жанра героической поэмы напомню, что узбекский стихотворец второй половины XIX в. Фиркат создал «Сувороэму», ещё одну героическую поэму о Суворове. Сувороведы любят цитировать фиркатовский пассаж о кончанской ссылке полководца: