Рим. Роман о древнем городе - Стивен Сейлор

– Ну, давай, хозяин, пей. Это лекарство от твоей меланхолии.

– Почему ты решил, что я в меланхолии?

– Видел бы ты свою хмурую физиономию. Но ничего, хозяин, скоро мы от этого избавимся.

Плавт похлопал Кезона по спине с родственной фамильярностью.

– Сколько можно говорить, чтобы ты не звал меня хозяином.

– Так ведь ты и есть хозяин, не мой, конечно, но нашего общего дела. Я драматург, а ты главный совладелец труппы, то есть хозяин, как же иначе? И в моих глазах, и в глазах большинства здесь присутствующих, во всяком случае актеров.

Кезон оглядел комнату. Хотя постановка пьес как часть различных религиозных праздников оплачивалась государством, игра на сцене не считалась подходящим занятием для почтенных граждан. Большинство из актеров Плавта были рабами или бывшими рабами из самых разных племен и народов. Героические и женские роли исполняли молодые, зачастую весьма привлекательные артисты, и все они умели и любили себя подать. Стеснения и робости в комнате не наблюдалось.

Один из актеров, смуглый испанец, неожиданно вскочил с пола и принялся жонглировать чашей, медной брошью и маленькой глиняной лампой. Зрители отставили свои чаши и начали хлопать в ладоши в ритм мелодии флейты. Будучи пьян, жонглер качался из стороны в сторону, едва успевая подхватывать летающие предметы, но всякий раз, когда казалось, что или какая-нибудь вещица, или он сам вот-вот грохнется на кого-либо по соседству, его товарищи ревели от смеха.

Наблюдая за этим грубоватым весельем, Кезон глубоко вздохнул и почувствовал, как медленно расслабляется. Здесь он ощущал себя дома куда в большей степени, чем в жилище своего родича Максима. Взгляд Кезона упал на одного из молодых актеров, новичка с отточенными чертами лица и длинными светлыми волосами. Юноша слегка напомнил ему Сципиона.

– Я не могу осуждать тебя за то, что ты глаз не сводишь с этого греческого юноши, – сказал Плавт ему на ухо. – Но кто на самом деле обещает сделать сегодняшний вечер интересным, так это тот малый, что сидит вон там, в очень дорогой на вид тоге.

– Кто он?

– Не кто иной, как Тиберий Гракх, отпрыск весьма богатой плебейской семьи. Его избрали куриальным эдилом, так что он будет отвечать за организацию ежегодных Римских игр, что состоятся в сентябре. Наряду с религиозной процессией, праздником Юпитера, гонками на колесницах и боксерскими матчами будет, конечно, и день комедий, для увеселения масс. Поскольку Гракх, поклонник театра, будет подписывать смету, он лично взялся за составление программы.

– Полагаю, ты дал ему текст для одобрения?

– Да, дал ему посмотреть комедию. Я назвал ее «Хвастливый вояка». Честно говоря, я использовал греческий оригинал, но не просто перевел, а переработал и, кажется, сумел придать пьесе римское звучание. Гракх пришел сюда сегодня, чтобы вернуть текст и высказать свои замечания.

– И?..

– Ему понравилось! Сказал, что свалился со своего ложа от смеха. В образе этого гротескного хвастуна и бабника он увидел сатиру на нашего воинственного консула Варрона. Гракх считает, что пьеса и своевременная, и веселая. А это очень хорошо, потому что я хочу попросить за эту постановку гораздо больший гонорар, чем когда-либо раньше.

– Твоя работа стоит того, Плавт. С тобой согласны работать самые лучшие актеры любой труппы города, и ты пишешь самые остроумные диалоги. То, что Энний значит в поэзии, то ты значишь в комедии.

Плавт закатил глаза к небу.

– И подумать только, ведь я не кто иной, как бедный сельский паренек из Умбрии. В юности мне приходилось зарабатывать на жизнь в пекарне, и, перебравшись в Рим, я поначалу боялся, что никогда не избавлюсь от муки в волосах. Потом пришлось долгое время отираться возле сцены в безвестности, со смешным прозвищем Плавт – Плоскостопый. Мне его дали в насмешку, но я рассудил, что пусть это прозвище не самое благозвучное, зато запоминающееся. Однако колесо Фортуны вращается, и вот уже Плавт, «что был шутом и мимом, стал лучшим драматургом Рима». Хозяин, ты заставляешь меня краснеть.

– Не называй меня так!

Их отвлек неожиданный треск. Жонглер уронил все разом. Лампа вдребезги разбилась о стену, чашка поскакала по полу, медная брошь ударила в лоб одного из актеров. Музыкант, игравший на флейте, выдал пронзительную, нескладную мелодию, словно для того, чтобы их ободрить. Плавт поспешил к месту происшествия.

Кезон услышал за спиной смешок.

– Чувствовал, что этим кончится! Увернулся как раз вовремя. Ты – Кезон Фабий Дорсон, как я понимаю.

Кезон обернулся.

– Да. А ты – Тиберий Гракх?

– Да.

Трудно было определить возраст этого человека. Волосы его начали серебриться на висках, но морщин на загорелой коже было немного. У него была мощная челюсть и крепкие скулы, а грубоватость черт лица смягчалась лукавым блеском серых глаз. Если он и выпил, то по нему это было незаметно: держался с изящным достоинством, которое казалось совершенно естественным.

Кезон и Гракх разговорились. По большей части говорил Гракх, в основном о сложных задачах, связанных с проведением Римских игр, и о «Хвастливом вояке» – новой и, по его мнению, великолепной пьесе Плавта.

Гракх обладал замечательной памятью. Он пересказывал наизусть длинные диалоги, причем его невозмутимое лицо заставляло Кезона покатываться со смеху не меньше, чем сам текст. О Ганнибале, войне и смерти не было сказано ни слова – затрагивать такие серьезные темы в доме Плавта казалось неуместным.

Спустя некоторое время взгляд Кезона остановился на молодом незнакомце, которого он приметил ранее. Юный грек улыбнулся ему в ответ.

– Кажется, его зовут Гиларион, – сказал Гракх, проследив за взглядом Кезона.

– Он действительно таков, каким выглядит?

– Да. По-гречески Гиларион означает «веселый, бодрый». Это имя ему подходит. Почему бы тебе не попробовать свести с ним знакомство поближе, пока его не перехватил кто-то другой?

– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Кезон.

Гракх улыбнулся:

– Конечно, наши степенные, добродетельные предки не одобряли развлечений с мальчиками, хотя подозреваю, что и они не чурались подобных утех, пусть об этом и не говорилось. Более того, склонен предположить, что твой добропорядочный родич Максим не одобрил бы это даже в наше время. Но мы живем в новую эпоху, Кезон. Мы населяем гораздо больший мир, чем наши предки. Он столь велик, что зрения людей, подобных Максиму, не хватает, чтобы его обозреть. Спартанцы, которые известны как великие воины, считали самым достойным видом любви любовь между двумя воителями. Их женщины в первую брачную ночь остригали волосы и надевали туники мальчиков, чтобы пробудить в мужьях желание. Афиняне сделали любовь взрослого мужчины и юноши сердцевиной своей философии. Карфагенские полководцы занимались любовью со своими молодыми командирами, прежде чем женили их на своих дочерях. У Юпитера был Ганимед, у Геркулеса – Хилас, у Ахилла – Патрокл, у Александра – Гефестион, а может быть, и наоборот, поскольку Александр был младшим партнером. Природа дает нам желания, которые необходимо удовлетворять. Коль скоро твой взгляд упал на красивого и доступного греческого раба, почему бы и не сделать что-нибудь в этом плане? Если, конечно, ты играешь доминирующую роль. Мужчина-римлянин всегда должен доминировать.