Детская книга - Антония Байетт

Семья — и человек в семье — складывают картину своего прошлого сознательно и бессознательно, тщательно воздвигают ее, диктуют произвольным образом. Мать помнит летний вечер: все собрались на лужайке, на столе кувшин лимонада со льдом, все улыбаются — и она вставляет в альбом ту единственную фотографию, где все улыбаются, а неудачные с сердитыми лицами прячет в коробку. Ребенок помнит одну прогулку — подъем на холмы Даунса или пробежку зигзагом по лесу — из сотен таких же, забытых, и строит свою личность вокруг этого воспоминания. «Я помню тот день, когда видел зеленого дятла». Эти воспоминания меняются к двенадцати годам, к четырнадцати, двадцати, сорока, восьмидесяти… а может, они и не были никогда точным отпечатком того, что случилось на самом деле. Странные вещи застревают в памяти по необъяснимым причинам. Башмаки, что так и не пришлись по ноге. Нарядное платье, в котором девочка всегда казалась себе неуклюжей, хотя на фотографиях она в нем очень даже хорошенькая. Яростная ссора — одна из многих — из-за несправедливо поделенного торта, или горькое разочарование из-за того, что родители решили не ехать к морю. Некоторые вещи — тоже воспоминания, такие же важные, опорные, как кости пальцев рук и ног. Красный кожаный пояс. Темный чулан, полный прекрасных, непристойных сосудов.

И память общества тоже остается вехами в памяти человека. Сначала все были викторианцами, а потом в январе 1901 года маленькая старушка, виндзорская вдова, королева и императрица, умерла. Европа была заселена членами ее семьи, чьи личные причуды, прихоти и ссоры формировали жизнь всех остальных семей. Когда Виктория слегла, ее немецкий внук, кайзер Вильгельм, прервал празднование двухсотлетия прусской короны и сел в свой личный поезд, идущий к Ла-Маншу. Он приказал не воздавать ему почестей, положенных императору. Он приехал только как внук. Его собственные подданные возроптали, считая, что кайзер мог бы и уважить их враждебное отношение к бурской войне. Жена его дяди Александра, принцесса Уэльская, ненавидевшая Гогенцоллернов, считала, что ему не место при английском дворе. На Ла-Манше светило яркое солнце и яростно штормило. Сам принц Уэльский в прусской военной форме встретил племянника на вокзале Виктория. Кончины, как и свадьбы, — богатая почва для драм, как трагических, так и комических. Кайзер перехватил управление смертным одром. Он сидел рядом с бабушкой, поддерживая ее здоровой рукой, а с другой стороны сидел ее врач. «Она тихо отошла в моих объятиях», — сказал Вильгельм. Он и в похоронной процессии умудрился сыграть главную роль. Он ехал рядом с новым королем на огромном белом коне. В Виндзоре лошади, тащившие пушечный лафет с гробом, вдруг стали. Вильгельм соскочил со своего «бледного коня» и перепряг их. Лошади плавно двинулись дальше. Английская толпа разразилась приветственными криками в адрес кайзера. Его яхта «Гогенцоллерн» была пришвартована в Соленте, и 27 января королевские семейства отметили его день рождения. Казалось, Вильгельму не хочется возвращаться домой. Он предложил заключить союз двух тевтонских наций: Британия будет стоять на страже морей, а Германия — суши, чтобы «и мышь не шелохнулась в Европе без нашего разрешения и чтобы все народы рано или поздно поняли необходимость сокращения своих вооружений».

Принц Уэльский поднял собственный небольшой бунт и объявил, что собирается править под именем Эдуарда VII. Виктория и Альберт назвали его Альбертом Эдуардом, но он решил последовать по стопам предыдущих шести Эдуардов.

— Альберт может быть только один, — сказал Эдуард в своей тронной речи, — тот, кого все называют — и я думаю, заслуженно, — Альбертом Добродетельным.

Однако Эдуарду были чужды добродетели Альберта. Народ немедленно прозвал его Эдуардом Сластолюбцем. Он любил женщин, спорт, хорошую еду и вино. Хилэр Беллок написал стихотворение об эдвардианской вечеринке.

Вино и карты за полночь сперва,

А после по затихшим коридорам

Они крадутся, полны озорства,

И, выжидая, прячутся за шторы.

У дюжей камеристки под надзором

Лорд X остался, под хмельком дремля,

Жена его свиданьем грезит скорым,

А миссис Джеймс утешит короля.[55]

В воздухе висело ощущение, что веселиться нынче разрешено и даже обязательно. Жесткие черные фальбалы, гагатовые бусы, непорочно-белые чепцы, эвфемизмы и почтительность, высокую серьезность, и даже чувство долга и поиски глубинного смысла вещей полагалось высмеивать, превращать в пугала и хэллоуинские маски. Люди говорили и думали о сексе — легкомысленно и серьезно. В то же время у них появилась парадоксальная склонность — прятаться в детство, читать и писать приключенческие романы, сказки про пушистых зверьков, драмы о детях, не достигших половой зрелости.

Олив Уэллвуд стала матриархом — не очень охотно. Она выстроила свою собственную благодушную картинку семейства, живущего в «Жабьей просеке», невинного и благоденствующего. Тут были сыновья и дочери, младенцы спеленутые, ползающие и нетвердо ходящие, дети, переживающие реальные и вымышленные приключения в лесах и на холмах. Веселые сборища у камина зимой, на лужайке летом, где старые и молодые общались, обсуждали разные вопросы: смеясь, серьезно или здраво. В кабинете скрипело упорное перо, Виолетта носила на почту бандероли с новыми рассказами, с почты приносили очень приятные чеки и восторженные письма читателей — и детей, и взрослых. Все это было творением Олив, как и миры волшебных сказок и приключений, которые, однако, порою были для нее реальнее завтрака или ванны. Лишь Олив и Виолетта знали, что оба мира созданы наперекор выгребным ямам, саже, грохочущим под землей ужасам и оседающей повсюду черной пыли. Леса, холмы, трава у дома, камин, конюшни были настоящей реальностью, существование которой поддерживалось неустанной изобретательностью и силой воли. В минуты слабости Олив видела свой сад сказочным дворцом, откуда принц или принцесса не должны выходить, иначе произойдет нечто ужасное. Они сидели в саду, обнесенном стеной, а снаружи слонялись и рычали мрачные гоблины. Она сама создала, написала этот мир с той же изобретательной силой, с которой сочиняла сказки.

Олив не могла представить себе и не представляла, что кто-либо из обитателей сада, обнесенного стеной, захочет его покинуть или что-нибудь в нем изменить. Но ее сказки знали правду. И Олив приходилось на многое закрывать глаза, чтобы сохранять спокойствие и по-прежнему слышать уверенный скрип пера.

Почти одновременно с кончиной Виктории Олив выпустила книгу сказок, имевшую большой успех. В книгу вошла сказка про призраков и марионеток на Всемирной выставке, а также зловещая и затейливая история про «Человечков в домике», о том, как девочка запирает крохотных человечков в кукольном домике, а потом сама попадает в плен к ребенку-великану.