Тесей. Царь должен умереть. Бык из моря - Мэри Рено

Женщины, которыми не совсем овладело безумие, начинали отставать от шествия бежавших менад уже на нижних гребнях. Они срывали звериные маски и, оставляя мистерию жаждущим, бродили в какой-то дремоте или забытьи по склону, отдаваясь мечтам о любви.

«Вот здесь, – думалось мне, – я и найду ее». Мы – гости в этих краях и уже совершили все, что положено. Она, конечно, предпочтет пропустить то, что будет дальше. Поэтому я направился вверх вместе с остальными. Вино наполняло меня, и в праздничном оживлении я забыл о вчерашнем горе. Все это – дело землепоклонников, а чужакам достаточно радоваться. Откуда-то издали, из-за гребня, донесся тонкий и пронзительный – похожий на птичий – крик менад, окружавших царя. Но все это было далеко. «А я скоро отыщу свою девушку… Или же просто девушку», – думал я, с песней поднимаясь к снегам.

Мы шли, взявшись за руки, пели, кричали и передавали друг другу вино. Сблизив головы с соседом-минойцем, даже успели обменяться повествованиями о жизни и поклясться в вечной дружбе. Скоро мы добрались до кромки снега, разбросанного отдельными пятнами на влажной земле посреди еще бурой травы. Пригнувшись, мы стали натирать лицо снегом, чтобы охладиться после выпитого вина и долгого подъема.

Распрямившись, я заметил впереди бесчисленные следы на снегу, растоптанную лозу, сломанную флейту. Должно быть, они бросили колесницу где-то внизу, когда почва стала каменистой; чуть поодаль алело пятно – видимо, кто-то из девушек обронил платок. Но, приблизившись, я обнаружил, что это олененок, а точнее, то, что от него осталось. А осталось так мало, что и опознать было трудно. Однако невдалеке оказалась голова. И тут я замер от увиденного, кровь остановилась в моих жилах.

Что-то холодное разбилось о мою шею, и я повернулся, чтобы узнать, в чем дело. Как раз надо мной, из небольшой сосновой рощицы на склоне горы, из-за деревьев донесся смешок, я заметил очертания девичьего тела. Рука моя нащупала в волосах крупинки снега. Я вскрикнул и побежал.

Сосны стояли настолько тесно, что иглы слежались сухим и мягким пластом. Девушка с визгом перебегала от ствола к стволу, отчасти играя, отчасти в испуге. Я застиг ее на краю небольшой лужайки, и, обнявшись, мы покатились вниз. Это была наксийка с глазами-терновинками и чуть вздернутым носом. Не знаю, как долго мы там оставались: власть Диониса распространяется и на время. А потом я услышал над головой хихиканье и увидел девушку, подглядывавшую за нами сверху. Пришлось подняться, чтобы заставить ее заплатить за обиду. Так нас стало трое, и время вновь исчезло неведомо куда; все долгое напряжение, груз постоянной опасности, воинская жестокость и заботы царя разом оставили меня. И уже единственным благом казалось – лежать на склоне живой горы и вместе с птицами, козлами, волками, выползающими на солнце змеями и весенними колокольчиками впитывать крепкий мед из ее нескудеющей груди и просто дышать, не думая ни о чем.

Потом мы лежали в полудреме, над нашими головами, негромко вздыхая, колыхались в синеве зеленые ветви; вдруг ветер донес издалека безумный пронзительный вопль, взвившись, он резко оборвался. Несмотря на это, в лесу повсюду слышались бормотание, звуки поцелуев, возня и стоны, далеко прогнавшие тишину. Я тоже потянулся к девушке рядом со мной. Что проку думать? Эллину нечего сказать человеку с такими глазами, как у нее.

Так пробегало волшебное время Диониса, и солнце, спешащее домой, опустило на холмы золотой покров. Те, кто был потрезвее, начали говорить, что ночь застанет нас в горах, если не поторопиться. И мы направились домой под ясным сводом, желтевшим над пурпурными островами; распевая старинные песни, мы поднимали к небу донца винных кувшинов, не выпуская руки девиц, но, когда начались селения, они тихонечко ускользнули.

В Наксосе уже горели светильники. Долгий путь изгнал вместе с потом хмель из моего тела; конечности мои отягощала добрая молодая усталость, веки отяжелели. Я поглядел на дворец, освещенный множеством факелов, и решил, что, встретившись с Ариадной, не стану задавать вопросов и сам отвечать не буду, чтобы остаться друзьями. Теперь она, должно быть, в ванне; я и сам предвкушал горячую воду и душистое масло.

Сумрак сгущался, и вечерние облака уже опалил снизу огонь, а мы все еще были на деревенской дороге, извивающейся между масличных рощ. Девушки уже разошлись по домам, и песни смолкли. Все шли по двое и по трое, вдруг мой юный спутник взял меня за руку и потянул с дороги в поле. Все мужи вокруг разбрелись по теням; оглянувшись, я заметил призрачную белизну, стекавшую по склону и терявшуюся между деревьями. Мужи опускались на землю, выбирая места, не засеянные ячменем. Я взглянул на отозвавшего меня юношу, тот тихо сказал:

– С ними лучше сейчас не встречаться.

Я сел, выжидая, и стал наблюдать за сумеречной дорогой – никто ведь не запрещал мне смотреть. Наконец они появились – шатающиеся, спотыкающиеся, бредущие словно во сне. На некоторых еще оставались маски, и свирепые морды леопардов и рысей круглыми глазами смотрели вперед, поддерживаемые нетвердыми шеями; иногда шествие становилось пореже, и тогда я видел утомленные рты, полузакрытые глаза. Дудки и кимвалы влачились по земле, в длинных, слипшихся от крови прядях запутался вереск.

Кровь пятнала их, как свору пантер: нагие руки, груди, одежду. Пятна на ногах запорошила бледная пыль, но руки были темны от крови, присохшей к пальцам и оставившей потеки на запястьях. Древки тирсов они волокли за собой, как раненый воин, копье было заляпано кровавыми отпечатками. Прикрыв рот ладонью, я отвернулся. Юноша-наксиец был прав: незачем подходить ближе, удачи это не принесет.

Они шли, казалось, долго-долго. Шаркали ноги, отлетали с дороги слепо отбрасываемые камни, споткнувшиеся охали, цепляясь за соседок. Потом звуки удалились, и, поглядев снова, я увидел, как они растворяются в тенях за изгибом дороги. Я поднялся, не услыхав звука колес, остановился, прислушиваясь.

Это возвращалась пустой позолоченная колесница. Легкую теперь повозку, взяв за дышло, без труда тянули два мужа. Они сняли с голов тяжелые бычьи рога, но, не имея другого платья, остались в леопардовых шкурах. Изредка, обмениваясь короткими фразами, словно два пахаря, проведшие целый день на поле, они шагали вперед – пара темноволосых наксийцев, юноша и старик.

Колесница проехала, за ней никто не следовал; это был конец, и я собрался было идти. Но, встав на ноги, снова заглянул внутрь повозки. Она не была пуста, в ней лежало хрупкое тело, безжизненно вздрагивавшее на ухабах. Я заметил порванную синюю юбку, небольшую ступню с высоким подъемом, розовую кожу на пальцах и пятке.

Выбежав из-под деревьев, я ухватился за край колесницы. Мужчины, ощутив мою тяжесть, остановились и оглянулись. Молодой проговорил:

– Незнакомец, твой поступок не принесет тебе удачи.

Старший продолжил:

– Оставь ее до утра в покое. В святилище с ней ничего плохого не случится.

– Подожди! – сказал я. – Я сам знаю, что несет мне удачу. Что вы с ней сделали? Она мертва?

Оба переглянулись.

– Мертва? – переспросил молодой. – С чего бы?