Никон - Владислав Бахревский

13

Чтоб не слышать причитаний Никиты Ивановича, чтоб не видеть соболезнующих взглядов, не слышать вздохов своих премудрых бояр, Алексей Михайлович уехал поглядеть лазарет, устроенный сердоболием Федора Михайловича Ртищева. Уехал, взяв с собою тайных своих приказных и людей в чинах небольших, но близких: Афанасия Матюшкина, Артамона Матвеева да еще Афанасия Ордина-Нащокина.

Раненые помещались в монастыре, в срубленных наскоро избах, просторных, чистых.

Ходили за болезными монашенки, крестьянки, дворянки тоже были.

Царь пожаловал на стол раненым двадцать рублев, а бывшие с ним люди тоже дали, кто сколько мог: по пяти рублев, по десяти.

Здесь государь узнал в одном из раненых Савву. Лицо у пятидесятника стало словно бы каменное. Словно бы, закрыв глаза, думал он о самой вечности. На щеках румянец, губы сжаты, а дыхания и не слышно почти.

– Этот без памяти уж пятый день, – объяснили государю.

– Я его знаю, – сказал Алексей Михайлович. – Добрый человек. Поберегите его.

Отобедав в монастыре, царь поехал на землю поглядеть.

Выехали на луг между двумя рощицами. Луг – сплошные колокольчики, вдали озерко. Подъехали к воде – утки в камышах. С выводками. Людей не боятся, плавают, хлопочут по своим утиным делам.

Вдруг скопа снялась. Близко сидела.

– Ах ты! – загорелся Алексей Михайлович и толкнул в плечо Матюшкина. – Афанасий, ты мне все же сыщи этакого сокола али челига, чтоб мог скопу заразить. Чтоб когти на когти, чтоб бой между птицами случился, ну и чтоб победила моя.

– Давно ищу такого сокола, государь, – виновато повздыхал Матюшкин. – Знаю про твою охоту – скопу добыть. А порадовать пока, государь, нечем. Скопа, как орел, велика. Сокол смел, да ведь не дурень…

– Ты ищи, Афонька! Ищи! – И повернулся к Ордину-Нащокину. – А у молдавского князя Василия хороши соколы? Я слыхал, ты при его дворе целый год жил.

– Соколы у господаря Василия Лупу отменные, – ответил Ордин-Нащокин. – Однако господарь в летах. И на охоту не ездит. Вернее сказать – не ездил.

– Да-а! – покачал головой Алексей Михайлович. – А скажи, отчего князь Василий своего государского места лишился?

Вопрос был прост, да на простые вопросы отвечать всего труднее. Афанасий Лаврентьевич посмотрел государю в лицо и тотчас ушел в себя, говорил, думая над словами:

– Господарь Лупу много доброго людям делал. Церкви ставил, мощи переносил, открыл школы и больницы… Однако ж он, будучи сам из греков, молдавский народ называл разбойниками… Пятнадцать тысяч на столбах, вдоль дорог, повесил.

– Вот и я говорю! – встрепенулся Алексей Михайлович. – Не строгостью, а любовью! Будь моя воля, никого бы не казнил.

И, прочитав на лице Ордина-Нащокина недоверчивое удивление, сказал, простодушно огорчась:

– Голову отстукать у царя власти сколько угодно, а вот разбойника к сохе приучить, тараруя к делу – нету у царя власти. Разбежишься доброе устроить да и сядешь там, где сидел. Всем ведь чего-нибудь недостает! Крестьянам – земли, купцам – денег, царю – людей. Эх, с полсотенки бы толковых!

И поглядел на Афанасия Лаврентьевича так же вопрошающе, как тот давеча на царя.

Однако ж хоть и жаловался Алексей Михайлович на своих слуг, а они дело знали. Вернулся государь на свой стан – радость ждет.

Алексей Никитич Трубецкой, выйдя на помощь битому князю Черкасскому из Мстиславля, нагнал гетманов Радзивилла и Гонсевского на реке Шклове, перед городом Борисовом и побил не жалеючи.

На милость победителей сдались двенадцать полковников, двести семьдесят солдат, были взяты с бою знамена и литавры и даже гетманские знамя и бунчук. Радзивилл в том бою был ранен, едва ноги унес. И от Василия Петровича Шереметева прилетел сеунщик – Озерищи сдались. И от наказного казачьего гетмана Ивана Золоторенко – взят Гомель.

Государь на радостях позвал к себе Василия Золоторенко со старшиной. Вина им поднес, каждому саблю пожаловал в серебре.

Вскоре прислали вести полковник Поклонский и Воейков. 24 августа сдался Могилев. Православных людей Воейков привел к присяге, но он не знал, как быть с католиками, просящимися на государеву службу.

Письмо это Алексей Михайлович кликнул прочитать тайного подьячего Перфильева при Борисе Ивановиче и Глебе Ивановиче Морозовых, при Илье Даниловиче Милославском да при думном дворянине Афанасии Лаврентьевиче Ордине-Нащокине.

Когда письмо было прочитано, Алексей Михайлович, разглядывая царапинку у себя на ладони, то ли спросил, то ли так сказал, чтоб не молчать:

– Католиков-то чем дальше, больше будет?

Илья Данилович, которому давно уж не нравилось быть вторым да вторым, сказал не задумавшись:

– А на кой дьявол нам папские соглядатаи! Без них, слава богу, жили не тужили.

Алексей Михайлович, не поднимая глаз, вздохнул и словно бы и согласился:

– Жили не тужили. – И, помолчав, еще раз вздохнул. – Нынче – иное дело. Нынче по-прежнему – никак нельзя.

Быстро вскинул глаза на Бориса Ивановича.

– Людей в ладу держать – труд самый грустный, – сказал Борис Иванович.

И царь снова посмотрел на него.

Борис Иванович безучастно таращился в окно, двигая нижней челюстью, словно жвачку жевал. Виски запали, с висков на щеки, на бороду будто плесень пошла.

«Ах, Никона бы сюда!»

Вдруг заговорил Глеб Иванович. Всегда бывший в тени старшего брата, он так и не привык к своему голосу – редко слышал. Он даже побаивался этого хрустящего, как сухарик, своего голоса.

– У великого государя в обычае люди всякого звания, всякого языка и веры, – сказал Глеб Иванович.

– Так оно и есть! – обрадовался государь.

– Так-то так, – возразил упрямый Илья Данилович. – Да те веры, которые в царстве обретаются, может, и дюже препоганые, однако ж издавние, свои. А тут – католики! Татарин, может, и облапошит русского, но то не обидно. В другой раз русский татарину нос утрет… Поверьте моему слову, папа нас такими дураками выставит, что те же татаре смеяться будут.

– Ну, понесло! – вздохнул Алексей Михайлович. – Таратуй на таратуе.

И вдруг повернулся к Ордину-Нащокину, сидевшему рядом с Перфильевым, и объявил, как бы уже и торжествуя над Милославским:

– Афанасий Лаврентьевич в Европе и жил, и много раз бывал. Вот он и скажет!

Царю удружить – тоже отвага нужна. Держать сторону царя все равно что христианину в императорском Риме единого Бога хвалить. Бог пожалует святостью, а язычники тебя львам в Колизее скормят.

Может, и смолчал бы Афанасий Лаврентьевич, поберегся, но очень он был зол. Столько глупости вокруг, и никто ее не стыдится. Глупость наравне с добродетелью овеяна легендами и почитанием. У иных всей заслуги-то перед отечеством только и было, что глупость.