Империя. Роман об имперском Риме - Стивен Сейлор

– Ему, конечно, читают вслух, – сказала Корнелия почти обычным, только слегка напряженным тоном. Она смотрела не на Луция, а на огонь. – У Домициана есть целый штат подручных, обязанных прочесывать любые пьесы, поэмы и трактаты, произведенные на улице Писцов, но окончательный суд он вершит сам. Он, знаешь ли, воображает себя писателем. Яко бы только ему под силу оценить крамольные побуждения других авторов. Он развернул и кампанию против очернительства. Очевидно, по рукам ходит слишком много непристойных пасквилей. Я говорю не о песенках, где оскорбляют императора, – среди поэтов таких безумцев нынче нет, – а о стихах, что читаются на попойках: нескладных и безобидных виршах, высмеивающих хозяев или глумящихся над женщинами, которые кладут на лицо чересчур много краски. «Нельзя посягать на достоинство почтенных лиц», – заявляет цензор. И вот поэтов бичуют, а после бросают на корабли, отплывающие в Дальнюю Фулу[28]– на край света.

– А знать не должна себя компрометировать, – подхватила Корнелия. – Только вчера Домициан выставил одного из сената. Тот появился в спектакле на каком-то празднике и сплясал перед публикой.

– Подумать только, когда-то у нас был император, который просто жаждал сцены. – Луций попробовал улыбнуться, но сам не понял, какую мину скроил. Корнелия лишь глянула на него и отвернулась, будто ей было больно смотреть.

– Еще он составил список «женщин с дурной репутацией» – предполагаемых охотниц на богатых стариков, – сказала она. – Им не только запрещено вступать в наследство, но и нельзя проехать по городу в носилках. Цензор говорит так: «Если им приходится соблазнять и грабить стариков, вместо того чтобы жить по средствам, пусть отправляются на свой бесстыдный промысел пешком». Оказалось, что некоторых я знаю. Они не гарпии и не сирены. Одна – вдова благородного происхождения, чьи братья умерли, а муж оставил без средств. Если некий сенатор готов оплатить ее жилье и помянуть в завещании, в том нет преступления.

– Скоро мужчине не позволят и серьги возлюбленной подарить, – кивнул Луций. – Что станет с вековой римской традицией заводить любовниц? Как прожить бедным женщинам? И как богатым старикам скрасить свои последние дни?

– Ты говоришь, как твой друг Марциал. – Корнелия выдавила подобие улыбки. В доме становилось теплее. Она распахнула на горле плащ и вздохнула.

– Вообще-то, я говорю совсем не как Марциал, и это прискорбно, – ответил Луций. – Он изменился.

– В чем?

– Мы видим его реже, чем раньше. Он вечно занят при дворе или строчит стихи в своей конурке. Время от времени он навещает Эпафродита, но очень осторожен в высказываниях – как и мы. Марциал привык подшучивать над «постельной борьбой» императора, его кислой физиономией и даже лысиной, но не больше. Нынче он стал императорским фаворитом – мечта любого поэта, – но обнаружил, что подобная роль требует почти невозможной эквилибристики. Марциал должен развлекать своего покровителя, льстить ему и создавать толковейшие произведения на любую тему, какую выберет Домициан, однако не вправе оскорбить цензора каламбуром, метафорой или гиперболой.

– Очень жаль, что Марциалу заткнули рот, – сказала Корнелия. – Нам пригодился бы зубастый поэт, способный отразить нынешние нелепости. Ты слышал о гражданине, которого вычеркнули из судейской коллегии? Он обвинил жену в измене и развелся, но потом принял ее назад – в точности, как поступил сам Домициан. Цензор заявил, что человек, который не в состоянии разобраться с собственной женой, не имеет права судить собратьев-мужчин. И вот перед нами император, который развелся с женой и пустил ее обратно, и он же утверждает, будто человеку, выгнавшему жену и принявшему ее обратно, негоже судить других мужей. – Корнелия рассмеялась, но смех застрял у нее в горле. Она уставилась на пламя, что было для нее привычным занятием.

– Вспоминаешь вечный огонь Весты? – тихо спросил Луций.

– Да.

– Как насчет твоей веры, Корнелия?

Она долго молчала, затем ответила:

– Я по-прежнему тверда в служении Весте, несмотря на случившееся.

Они наконец коснулись предмета, о котором намеревались поговорить. Луций перебрался поближе к ней и тоже вперил взгляд в огонь.

– Произошедшее с Варрониллой и сестрами Окулат чудовищно, – произнес он.

Корнелия глубоко вздохнула:

– Люди говорят, Домициан проявил милость. Наказать могли хуже. Намного, намного страшнее. – Казалось, глухой бесцветный голос принадлежит незнакомке.

Луций опустился на колени и взял ее за руку. У нее были ледяные пальцы.

– Корнелия, нам не обязательно это обсуждать.

– Нет, я хочу. Мне хочется рассказать тебе все. Ох, Луций, как я мечтала поговорить с тобой, пока длилось разбирательство, но именно с тобой мне и нельзя видеться. – Голос наконец стал обычным, исполненным боли и скорби; у Луция чуть не разорвалось сердце. Он впервые почувствовал, что перед ним Корнелия – его Корнелия, которую он так давно и безнадежно любит.

Она разрыдалась. Луций обнял ее, и она утерла слезы.

– Все произошло совершенно неожиданно. Посреди ночи у входа в Дом весталок появились вооруженные люди. Они перекрыли выходы, будто мы преступницы и собираемся бежать. Ими командовал человек по имени Катулл, один из старейших друзей императора. Запомни его имя, Луций! Высокий, тощий, кожа в пятнах, вытянутое лицо. Весь холодный как лед – кроме глаз. Он так на меня посмотрел, что мне почудилось, будто я чучело из соломы и сейчас он испепелит меня взглядом. – Корнелия содрогнулась. Луций молча обнял ее, не подгоняя с рассказом. – Они похватали рабов прямо в ночной одежде и увели в тюрьму. Не знаю точно куда, но мы впоследствии узнали, что их подвергли пытке – всех, от мала до велика; от счетовода, который составлял документы для вир го максима, до выносившего горшки дурачка. «Нельзя предсказать, кто из рабов предоставит самые убийственные улики» – так заявил Катулл в суде. А по закону во время разбирательств всех рабов подвергают пыткам, включая даже тех, что служат жречеству. Некоторые умерли, они были слишком стары, чтобы вынести мучения. Другие остались калеками.

Четверых из нас обвинили в нарушении обета целомудрия: Варрониллу, обеих Окулат и меня. Не знаю, чем я провинилась. Как выяснилось, против меня улик не было, но тогда я ничего не понимала. Ломала голову, гадая, что и откуда им известно. Мы с тобой ведь соблюдали такую осторожность! Или против меня попросту что-то состряпали и собираются воспользоваться фальшивыми уликами, перед которыми я беззащитна? Нас отвели в Регию, старинный дом великого понтифика, и заперли в тесной комнате. Я не осмелилась говорить с другими, боясь, что Катулл или его присные подслушивают из укрытия.

Суд состоялся в Регии. Председательствовал Домициан – не как цензор, а как великий понтифик. Там собрались все весталки и множество жрецов. Катулл представил доказательства. Несчастная Верронилла! Она была крайне беспечна, доверилась рабыне и даже назвала ей имя любовника. Сестры Окулат проявили еще бо́льшую неосторожность. У них оказался один любовник на двоих, и вдобавок их видели в его доме. Любовники Веррониллы и обеих Окулат уже сознались, но их заставили предстать перед судом и повторить показания.