Путь слез - Дэвид Бейкер

В сопровождении господских слуг крестоносцы вошли в высокий зал и поразились его красотой. Пол был покрыт свежим сеном, усеян цветами и сладко пахнущим тростником. По сырым каменным стенам развесили прекрасные гобелены с цветами и птицами, ангелами и другими небесными прелестями. За длинными дубовыми столами, которые ломились от подносов с фруктами, жареной олениной, свининой и бараниной, в нише дальней стены гудел огромный камин. Принимая во внимание переживания предыдущих дней, детям с трудом верилось, что в мире осталось столько приятностей.

Маленьких гостей рассадили, и они, истекая слюной, терпеливо ждали, когда же им разрешат приступать. Но столы еще не были готовы для пира: прислужники вносили новые и новые блюда с кухни. Там был и сыр, и сочная репа, лук и фрукты. Двое слуг-мужчин согнулись под тяжестью восхитительного серебряного блюда, на котором возвышалась гора красного винограда с виноградников самой Лигурии. Кружки тонкой ручной работы, наполненные элем, и кубки с вином, которыми слуги обносили рыцарей, вызывали хриплые возгласы особого восхищения и даже, местами, рукоплескания.

Синьор Гостанзо встал и высоко поднял руки над присутствующими.

– Добро пожаловать. Сегодня день печали для тех, кого мы лишились, но также и день радости. Мы хорошо сражались и защитили наш народ и земли. И многое, многое больше. Я поднимаю свой кубок за верных союзников и преданных родичей – за род Баттифолле!

Все гости поднялись из-за столов и отдали честь синьору Баттифолле и его рыцарям. Отхлебнув своего любимого красного вина, Гостанзо снова поднял глиняный кубок.

– Прошу тишины. Падре! – подозвал он священника.

Зал притих, и все взоры устремились на Петера. Он смущенно улыбнулся своей однозубой улыбкой и беспокойно заерзал на лавке.

– Падре, подойдите, сядьте со мной.

Петер сморщился, но послушно оставил детей и присоединился к господскому столу.

– Хо-хо! – проревел Гостанзо. – Старик только кажется бессильным и хилым! Но это он метким глазом и верной рукой сразил моего врага. Ему я обязан своей жизнью. – Лорд поднял кубок навстречу Петеру: – В моем доме ты всегда желанный гость.

Петер смиренно поклонился.

В середину вышел облаченный в богатые одежды падре Антонио, к которому благоволил лорд Верди, и произнес молитву благодарения и благословения на всех званных. Начался пир.

Как только Антонио выговорил «аминь», изголодавшиеся крестоносцы накинулись на еду. Они хватали и разрывали обеими руками вареные окорока, куски солонины, баранины, пышущей жаром оленины, птицы и зажаренной рыбы. Они хохотали и перешептывались между собой, протягивая руки за новыми и новыми порциями снеди. Черешни, груши, яблоки и медовые соты… ах, истинное богатство Божьей благодати! Нельзя выразить в словах, с каким наслаждением дети облизывали жирные пальцы или отхлебывали от крепкого пива! Только Вил безразлично ковырялся в полупустой оловянной тарелке, лишенный всякой радости от пиршества.

Пронзительный голос Карла перекрыл даже бурный гомон вокруг:

– Ах, если бы Георг был с нами!

Ион засмеялся и кинул обглоданную свиную кость собаке, которая терпеливо ждала подачки у его ног.

– Да! Георг оставил бы на столе только несъедобные подносы!

– Ах, Георг, – вздохнул Карл. – Я так скучаю по тебе. Быть может, ты смотришь на меня с высоты? Надеюсь, что так.

Неожиданно Гостанзо вскочил на ноги и закричал:

– Говорят, среди нас есть менестрель. Мой-то сгорел во время пожара, а сейчас мне хочется музыки.

Бенедетто скорчился.

– Ты, карлик, похож на слагателя баллад. Подойди.

Бенедетто боязливо вышел и поклонился до земли.

– Да, signore, я… к вашим услугам.

Гостанзо сложил на груди руки и пристально посмотрел на музыканта.

– По виду ты похож на шута.

– Так и есть, мой господин.

– Но, говорят, даже ангелы спускаются послушать твой голос?

– Некоторые так говорят, мой господин.

– Хм. Вчерашний день принес мне как печаль, так и радость. Поэтому я приказываю тебе спеть песню скорбную и песню веселую.

– Я… я знаю не так много скорбных песен, signore.

– Ты отказываешься? – опешил Гостанзо. – Мне тяжело на душе, и сердце мое жаждет услышать песню о быстротечности жизни, о ее тщетности и…

– Я… я не пою о таком, мой господин.

Гостанзо нахмурился.

У Бенедетто похолодело внутри, но его лицо неожиданно просветлело.

– О, signore… – Я вспомнил одну короткую балладу, в которой говорится о подобных вещах.

Гостанзо опустился на стул и закрыл глаза, дабы всем сердцем внимать тоскливым словам певца. Могущественный, величественный лорд неожиданно поник и превратился в простого человека, который скорбит о погибших друзьях. Он непривычно съежился на буковом престоле и поманил менестреля к своему столу.

– Подойди сюда, ставай на эту лавку и… пой, человечек. Пой хорошо.

Бенедетто прочистил горло и прикрыл глаза. Мысли отнесли его обратно к его любимой пристани. Как бы ему хотелось, чтобы он никогда не покидал ее, а, как когда-то теплым летним вечером, сидел у самого края воды и болтал нотами в студеной Роне. Он тронул струны лютни и запел:

Кабы я легким паром был,

Я б с ветром взвился ввысь.

Свободный от оков земных

Я б средь людей не жил.

Кабы мне выпало выбрать

Свою судьбу и часть,

Я б не остался здесь сейчас,

И не был бы средь вас.

Не льстит мне заводи туман,

Что вьется над волной.

И не манит меня обман,

Что топь плетет ночной порой.

Я бы не жил средь облаков,

Хоть и высок их путь.

Гром, молнии и бой ветров

Не даст мне отдохнуть.

Та дымка, что объемлет брег,

Таит грозу и смерть.

Я б не избрал ее в удел,

Я б не остался с ней.

Не стал бы дымом я ночным,

Что водится с луной.

Он избегает света дня

И тает под зарей.

Что долей мне избрать своей,

Кабы я паром был?

Ведь пар так скоро уловим

И ветром унесен?

Я б предрассветный выбрал дым,

Что властвует в полях

И мирный утра поцелуй шлет тем,

Кто мал, и кто богат.