Зеленая лампа - Лидия Либединская

Уезжая куда-нибудь, мы переписывались. Вот одно из его писем ко мне:

«Дорогая графиня! Получил Ваше письмо из знойного Сухуми. Восторги по поводу моря, солнца, пальм вполне разделяю. И даже Ваше желание постричься в Ново-Афонский монастырь мне понятно – монастырь-то был мужской!

В Москве по-осеннему серо, сыро, слезливо, впрочем, это соответствует моему настроению. Может быть, потому, что регулярно читаю “Литературную газету”, где последнее время печатают много весьма малоталантливых стихов, а когда стихов глотаешь много, в мозгу рождается изжога. Тогда переключись на прозу, она спасет нас от психозу, при этом избегай дискуссий, не слушай многоумных дам и лучше выпей без закуски сто или двести грамм…

Вот сколько рецептов от хандры, а изящнее – от сплина, но мне они не помогают, наверное, оттого, что я сейчас пишу мемуары, а это настраивает на элегический лад. Хотел назвать книгу “Записки драматурга”, но подумал, что нескромно. Драматург в достославные времена – Николай Васильевич Гоголь, Александр Николаевич Островский, нынче Софронов. А где мне до них? М. б., назвать “Записки театральщика”? Театр люблю с рождения. Одно из первых воспоминаний (теперь уж не знаю, сам ли подслушал или со слов матушки запомнил, тоже страстной театралки): разговор Федотовой и Южина. Было это у нас во время ужина. (О, Боже, опять в рифму!)

Обсуждали премьеру новой пьесы в Малом театре, где оба играли главные роли.

– Нет-нет, – говорила Гликерия Николаевна Федотова. – Эта пьеса волнует! Одно мне не нравится…

– Что же именно, милая Гликерия Николаевна? – спросил Южин.

– А то, князь, что нам с вами в спектакле приходится слишком часто целоваться. Как вы думаете, это не опасно?

– М-даа… – процедил Южин, засунув руки в карманы и покачиваясь с носка на каблук. – М-дд… Почва зыбкая…

Вот видите, я переписал для Вас целую главу будущей книги!

На сегодня хватит.

Наслаждайтесь жизнью и в монастырь не торопитесь!

Нежно целую ручки.

Ваш Ла-Рош-Файко, аполитичный патриот.

P.S. Стал часто наведываться в ЦДЛ, глядишь, и выПьюсь в люди. Жду Вас на Файвоклок.

8. Х.71 г.»

Последние годы Алексей Михайлович доживал в Химках, в доме для престарелых. Покидая свою квартиру, в которой прожил более полувека (дом в Нащокинском переулке был назначен на слом), он не продал ни одной вещи. То, что было ему наиболее дорого, доставшееся еще от родителей, раздаривал друзьям, повторяя при этом сочиненную им присказку: «Цвела душа без барахла, без барахла пусть и стареет!»

Друзья не забывали его, довольно часто навещали, он радовался им, но был грустен.

Навестив его, я подошла к окну – внизу текла Москва-река, за рекой синели леса.

– Какой хороший вид, – сказала я.

– Хороший вид, но не жительство… – грустно усмехнулся Файко.

Каждый год 31 декабря я с утра посылала сына в Химки, и он на такси привозил к нам Алексея Михайловича. По дороге они заезжали за Людмилой Давидович, его близким другом. Какое живейшее участие принимали они в предпраздничных хлопотах, с нетерпением ожидали появления гостей, радовались нарядной елке, красивому убранству стола, подаркам. Шутки, смех, экспромты не смолкали до утра.

Обычно они оставались у нас еще на два-три дня, чтобы, как говорил Файко, отдохнуть от коммунизма в семейной обстановке.

Так встретили мы и 1976 год. Впервые стало заметно, что Алексей Михайлович одряхлел, стал плохо видеть и слышать, порой даже задремывал за столом, чего с ним раньше никогда не бывало.

Ему шел восемьдесят четвертый год.

И все-таки прошелся в туре вальса с одной из моих старших дочерей.

А вскоре я получила от него короткое письмецо, которое заканчивалось такими стихотворными строчками:

Стираются ступени и пороги,

Смыкаются начала и концы,

Давно хочу свернуть с большой дороги,

Но уж за мною топают гонцы.

Что ж, я готов! Да, я готов, пожалуй,

От этого ведь некуда уйти —

Удары кончились, и поднято забрало.

Прощай, малютка мир! Адье, адье, мон пти!

Это было последнее письмо Алексея Михайловича Файко.