Ведущий в погибель - Надежда Попова

– Ей не было и двадцати, – тихо вымолвил стриг, осторожно, словно боясь разбудить, коснувшись мертвой руки. – Она этого боялась больше всего – вот такой смерти. Она не выходила на улицу даже днем без самой крайней на то необходимости; Эрика всегда полагала, что этот дом – самое безопасное место на свете.

«Эрика». На миг Курт ощутил нечто вроде удивления тем фактом, что у предмета его насмешек было имя, что когда-то была жизнь, были свои мысли и свой мир…

– Откровенно говоря, и я полагал так же, – заметил он, тоже чуть сбавив голос. – Как они смогли войти? Дверь не взломана.

– Дверь им отперли изнутри, – бесцветно отозвался фон Вегерхоф, все так же не отводя взгляда от мертвых глаз. – Попросту Арвид велел это сделать. Я упоминал о таком, помнишь…

– Он и это может? Подчинить себе – вот так, запросто?

– Так запросто, – эхом повторил стриг, с усилием отведя взгляд в сторону, и, потянув за край покрывала, набросил его на тело, укрыв белое лицо.

– Она теперь… – нерешительно проговорил Курт, и тот качнул головой, рывком поднявшись:

– Нет. Она теперь – нет. Ее теперь просто нет, и все.

Еще мгновение стриг стоял неподвижно, глядя на укрытое тело, и медленно отвернулся, прошагав к залитому водой столу.

– Можно считать, что ее никогда и не было, – договорил фон Вегерхоф, толкнув пальцем глиняный кувшинный черепок, и тот закачался по столешнице, словно маленькая лодка с обломанными бортами. – Меньше двадцати лет на свете – просто явилась в этот мир на один миг. Чтобы встретить меня – и исчезнуть.

Глиняная лодочка качнулась в последний раз, замерев, и стриг коротко прихлопнул ее ладонью, словно огромное насекомое. Приподняв руку, он замер, глядя на выступившую на коже крупную алую каплю, и Курт, вздрогнув, отскочил назад, когда огромный массивный стол врезался в стену, разлетевшись от удара в куски и оросив комнату градом сухих щепок.

– Я найду эту тварь, – с шипением выдавил фон Вегерхоф, складывая слова через силу. – И порву на части. Очень медленно.

– Не сможешь, – возразил Курт тихо, стряхивая с плеча древесную труху, и, встретив неторопливо обратившийся к нему горящий взгляд, вздохнул: – Не стращай. Меня – нечего. Даже если мы его и найдем – это он порвет нас. И очень быстро. Ты сам сказал – он сильнее. Ты сам сказал – Арвид покидает город. Ты сам упомянул о том, что теперь неизвестно, как его искать. Мне жаль твою…

– Назови ее так еще раз, – предложил стриг с явственной угрозой, и Курт кивнул:

– Прости. Знай я, что такое может быть… Мне жаль, что так вышло, Александер. Сочувствую. Правда. Знаю, что слова «надо успокоиться» и «думай здраво» в таких ситуациях звучат…

– Бессмысленно?

– Именно. Но я их скажу. Полагаешь, я сам не хочу отыскать этого выродка? И не вздумай упомянуть сейчас о треклятых двух тысячах как моем стимуле. Но мы всё в том же положении, что и вчера или неделю назад: мы не знаем, как его искать и где.

– Теперь он найдет нас сам, – не сразу откликнулся фон Вегерхоф, отвернувшись, и прислонился к стене, обессиленно опустив голову. – Меня, если точнее. Когда – неведомо, но за мною он вернется. Теперь это дело принципа.

– Потому что, по его мнению, убийство любовницы не равноценно убийству птенца?

– И это тоже, – тихо согласился стриг. – С точки зрения того, кто живет в том мире, это вещи несравнимые. Затраты на это. Создать птенца – не слугу, вытянуть его, воспитать – это немало сил, нервов и времени. Найти любовницу – дело, быть может, одного дня. Для него – так. А кроме того… Кроме того, он никогда не простит мне, что той ночью я заставил его растеряться и что я это увидел.

– Извини еще раз… – нерешительно возразил Курт, – однако… Тот парень не показался мне особенно растерянным. Я бы сказал, что он был довольно спокоен, учитывая ситуацию.

– Учитывая ситуацию… – повторил фон Вегерхоф с болезненной усмешкой. – Ситуация сложилась так, что он убил бы меня на месте, не увидь того, что увидел, и не почувствуй того, что почувствовал. Он никогда не видел подобных мне, никогда о таких, как я, не слышал. Мои дневные похождения вкупе со многим другим – признак высшего, но высшего во мне он не почувствовал; он спросил о моем мастере – но сам же и должен знать, что принадлежность мастера к высшим не безусловно делает таковым его птенца; а о ядовитой крови не слышал вообще никто и никогда. Тогда я ушел живым, потому что он просто не знал, что ему со мной делать и чего можно ожидать от меня. И ты – так и остался бы на той улице, не спрятался бы ты от мастера вот так, в подвальной дыре в десяти шагах от него; он не заметил тебя, не услышал, не учуял – потому что был поглощен другим. Он растерялся – передо мной. Вот что занимало его тогда. И что не может не выводить из себя сейчас. Той ночью он фактически испугался конфликта со слабейшим. Это было видно. И это было для него…

– Постыдно? – подсказал Курт, когда тот замялся; фон Вегерхоф кивнул:

– Можно сказать и так.

– Позорно, – продолжил он. – Унизительно.

– Наверняка подобные слова он бормотал эти дни, круша мебель, распугивая птенцов по углам и придумывая для меня подходящую месть. Но и этого – ему будет мало.

– Иными словами, все это – не наказание, а предупреждение? «Это будет с тобой»?

– Да, – выдохнул фон Вегерхоф, прикрыв глаза, и, когда стриг вновь поднял голову, отраженный зеркальный блеск в них исчез. – Он вернется… Вот только, если «успокоиться» и «думать здраво» – мы не можем полагаться на это. Он вернется только тогда, когда закончит те дела, ради которых был здесь, когда дело, кое мы пытаемся разрешить, уже будет нами проиграно. Ты прав – мы в прежнем положении: его надо искать. Ты прав: когда найдем, это мало что изменит. И ты прав: я ему не противник.

– Пока, – с нажимом уточнил Курт и, когда бесцветный взгляд поднялся навстречу, повторил: – Сейчас. Сегодня не противник. Ведь, как я понимаю, именно подобные ситуации подразумевали отец Бенедикт и Майнц, говоря, что ты имеешь право кое на что. Как я понимаю, и прежде тебе дозволялось это самое кое-что. Будем говорить прямо: если даже в здравом состоянии ты слабее него, то сейчас, по мерилам вашей братии, ты и вовсе хилей ребенка. Словом, брось играть в подвижника, Александер, и приводи себя в норму. Приходи в силу. Всеми доступными способами… Знаю, – поморщился он, когда фон Вегерхоф уныло усмехнулся, недоверчиво качнув головой. – Самого себя слушаю, и поражаюсь. Но ты нам не нужен полумертвым. Мертвым, к слову, тоже крайне малополезен.

– Мal nécessaire[133], – негромко проронил стриг, глядя в пол под собою, и Курт покривился:

– De deux maux il faut choisir le moindre[134], сказал бы я.