Мастер осенних листьев - Андрей Кокотюха

– Йоккынха, – поклонилась Эльга.

Женщина издала горловой звук, будто проглотила залетевшую мошку.

– Йоккымха, – поправила она.

– Номпына тывэй нья, – подсунул букет ей старик.

– О, – сказала женщина.

Потом пихнула хихикающего мужа локтем, села удобней, разгладила складки малахая, размотала бусы на шее и поправила волосы.

– Тывэй нья!

Всему Ольлохою Эльга набила букеты из мха и северной голубели. Но и листья пригодились – полукровок было много. Торонгаи охотно принимали в своих чоломах людей Края и, кажется, даже поощряли мимолетные связи своих жен и дочерей с заезжими. Поэтому на букетах нет-нет и пробивалась ольха, а за ней – липа, а за ней – береза. Много всего!

Старейшина подарил ей свою костяную трубку, и она оказалась сродни печати на запястье. Любой чолом для Эльги теперь был открыт, в каждом почитали посадить ее ближе к очагу и накормить рыбой, мясом или ягодами. Сарвиссиана считали ее мужем, как ни уверяли хозяев в обратном.

Торонгаи были людьми наивными, непосредственными, смешливыми, в букетах часто не было второго, тайного слоя, потому что весь торонгай был в первом, похожий то на оленя, то на птицу, то на крупного медведя. В их душах были пустоши и чоломы, море, звери и длинные песни, которые поются во время долгих поездок на санях.

Узнавая себя в моховых узорах, торонгаи радовались, как дети. Букеты в чоломах размещали на жердях как можно выше, и они висели там, провожая вытекающий в небо дым.

Эльгу свозили на оленях к самому морю. Несколько часов она набивала ленивые, темно-синие волны, наползающие на холодный песчаный берег, крикливых птиц, поселившихся на прибрежных скалах, седое небо и плывущий в нем птичий пух, разбитое днище барка. Букеты несли спокойствие и простые радости, соленый ветер, простор, огромность мира вокруг.

Из Ольлохоя взяли восточнее, повернув на единственную дорогу, где мог пройти колесный фургон. Чаровень, первый месяц лета, слился у Эльги в сплошной узор из моховых пустошей и редких стоянок, чоломов и улыбчивых торонгаев в меховых малахаях. Номпына, о, номпына! Потом потянулась тайя-га, или «темное место».

«Темным местом» звался густой сосновый, еловый, пихтовый лес, протянувшийся далеко за границы Края.

Здесь жили лесорубы, пильщики, углежоги и смоловары. Лес сплавляли по местным рекам. На небольших делянках растили рожь и овес, на пасеках гнали вкуснейший темный мед. Охотились на лосей, медведей и волков. Лойда был единственным крупным городом. Страшно подумать, тридцать домов! Край для этих застрявших в «темном месте» людей был чем-то далеким, почти сказочным, знали о нем мало, в основном из новостей чуть ли не годичной давности. Да и чего знать-то, если от краевых налогов ты освобожден? Довольно и этого!

Тайя-га ничего, кроме ежедневного тяжелого, изматывающего труда, предложить не могла, что, конечно, накладывало отпечаток на людей – почти все они были хмурые, замкнутые, молчаливые, даже женщины и дети.

Отметившись у закутавшегося в меха энгавра, Эльга день просидела на городской площади, предлагая набить букет любому желающему. Никто даже не поглядел в ее сторону. Сарвиссиан попытался было уговорить на портрет одного смоловара и получил в челюсть. Будто предложил краденое.

Тогда Эльга пошла по домам, таким же кряжистым и мрачным, как их хозяева.

От услуг ее отказывались, зачастую молча с первыми словами закрывая перед ней двери. О букетах здесь не слышали и слышать не хотели. О мастерах Края думали разное, у них были свои мастера, которые знали лес и умели с ним говорить.

Кое-как за двойной эрин Эльге удалось уговорить угрюмую вдову послужить образом для букета.

– Что делать-то нать? – спросила та, заведя гостей в низкий бревенчатый дом.

– Ничего, – сказала Эльга. – Сидеть.

– А он шо делать бут? – кивнула вдова на Сарвиссиана.

Она сняла платок, распустила волосы, расстегнула перешитый с мужского плеча горжет с коротким рукавом, бросила на стол пояс.

– Ничего.

– Смотреть тоисть?

Сарвиссиан сплюнул.

– От дура-то!

– Ты иди, иди тогда со двора, – прогудела женщина. – Нам глазастых не нать.

Лицо у нее было тяжелое, но не лишенное приятности. В густом, низком голосе проскальзывали командные нотки.

– Я рядом, госпожа мастер, если что, – сказал обиженный Сарвиссиан и вышел.

– Все снимать нать? – продолжила раздеваться вдова.

– Нет!

– А шо?

Женщина застыла, недоверчиво глядя на Эльгу.

– Просто сядьте, – улыбнулась девушка.

– И за это – двойной эрин?

– Да. Я сделаю букет.

– Чудно.

– Я знаю.

Эльга сняла сак со спины.

– Так и куда мне? – заповорачивалась женщина. – Иль стоять?

– Если можно, то к печке, где свет из окна.

Вдова кивнула.

– Так можа мне в чистое?

– Не надо.

Эльга села на стул у стола, приготовила доску, запас которых почти исчерпался, обвела ладонью линии, чувствуя теплый отзыв дерева.

– Так я сажусь? – спросила женщина, не решаясь до конца опуститься на лавку.

– Да.

– Дейка! – крикнула вдова куда-то вглубь избы. – Дейка, ты жив там?

– Жив!

Из темноты дверного проема прискакал мальчишка лет семи в длинной, до пят, рубахе, видимо, отцовской. Светленький, худой, большеротый. В руках у него были грубо выструганные из сосны фигурки – лошадь и, кажется, вставший на задние лапы медведь.

– На, спрячь денежку.

– Денежка большая? – спросил мальчишка, постреливая на Эльгу карими глазами.

– Большая.

– Это хорошо.

Дейка очень серьезно кивнул и убежал. Монета – в кулачке, животные – под мышкой. Медведь, правда, все-таки вывернулся и упал.

Женщина села.

– Я готова.

– Хорошо.

Эльга запустила руку в сак, в пальцы ткнулся моховой ком, похожий на капустный кочан.

Женщина с некоторым беспокойством следила за ее манипуляциями. Была она пихта, сосна, кедр и немного здешней мелкой березы, листьев с которой Эльга успела нахватать по пути. Существовал в ней надлом, видимо, связанный с гибелью или пропажей мужа, но надлом этот уже затек смолой и со временем не разрушил окончательно, а только, пожалуй, укрепил. Сын, Дейка, был ее надеждой и смыслом теперь.

Под Эльгиным взглядом хозяйка сложила крупные, перевитые венами руки на коленях.

– Я шо, не так выгляжу? – спросила она. – Может, платок обратно?