Шторм в Гавани Ветров - Лиза Таттл

– Вижу, ты действительно разбираешься в пении. – Они улыбнулись друг другу. – Странно, что я не знал этой песни. Конечно, все другие о ней я пел, но только не эту. Я даже не знал, что Марис выбрала такую смерть. – Он не спускал с нее зеленых глаз. Отражавшийся в них свет придавал его лицу тихую задумчивость.

– Не лукавь, – сказала старуха. – Ты прекрасно знаешь, что она – это я, что этой смерти я не выбирала, как и никакой другой. То есть пока. Но скоро, скоро.

– Ты правда еще раз украдешь крылья и прыгнешь с обрыва?

– Чтобы пара хороших крыльев пропала зря! – Она вздохнула. – Не думаю, что в таком возрасте мне удастся «Падение Ворона». Хотя мне всегда хотелось попробовать. За всю свою жизнь я видела этот полет не больше шести раз, а последней была девушка, у которой сломалось крепление, и она погибла. Сама я так и не попыталась. Но я мечтала об этом, Дарен, как мечтала! Единственное в моей жизни, что я хотела сделать – и не сделала. Не так уж плохо для такого долгого пути, как мой.

– Совсем неплохо! – сказал он.

– Ну а что до моей смерти, – продолжала она, – думаю, умру я здесь, на этой кровати, и не в столь отдаленном будущем. Может быть, я попрошу, чтобы меня вынесли наружу, и в последний раз посмотрю на закат. А может быть, и нет. Глаза у меня никуда не годятся, так что даже заката я толком не увижу. – Она прищелкнула языком. – Все равно, когда я умру, какой-нибудь летатель подвесит мое тело на ремнях, с трудом наберет высоту и полетит над морем, чтобы предать мое тело волнам по обряду летателей. «Воздушное погребение», как его называют. Но почему, я не знаю – труп ведь не летает. Когда перерезают ремни, он падает вниз, точно камень, и тонет. Или его съедают сциллы. Тогда зачем все это? Но такова традиция. – Она вздохнула. – Вэл Однокрылый был прав. Он погребен прямо здесь, на Сиатуте, в большой каменной гробнице, а над ней стоит его статуя. Все сделано по его собственным рисункам. Только я никогда не умела идти против традиций, как Вэл.

Он кивнул:

– А потому ты хочешь, чтобы помнили эту песню, а не то, как ты умрешь на самом деле?

Старуха презрительно поморщилась.

– А я думала, ты певец, – сказала она, глядя мимо него. – Певец бы понял. Песня… она о том, как я умру на самом деле. Колль знал это, когда слагал ее для меня.

– Но… – нерешительно начал Дарен.

Дверь открылась, и на пороге вновь появилась Одера, со свечой в одной руке и с кружкой в другой.

– Довольно пения, – сказала она. – Ты переутомишься. Пора выпить сонный настой.

– Да. – Старуха кивнула. – Голова у меня совсем раскалывается. Постарайся, Дарен, не падать с обрыва на камни. А уж если пролетишь вниз тысячу футов, побереги голову. – Она взяла кружку и выпила тесис. – Какая мерзость! – сказала она. – Хоть бы ты его чем-нибудь сдобрила!

Одера проводила Дарена к двери, но на пороге он остановился.

– Песня… – сказал певец. – Я буду ее петь. И другие будут. Но я подожду, пока… пока не узнаю, понимаешь?

Она кивнула, а по ее телу уже разливалась сонливость, забвение, даримое тесисом.

– Да, конечно, – сказала она.

– Но как она называется? Песня?

– «Последний полет», – ответила старуха с улыбкой. Ее последний полет, но и последняя песня Колля тоже!

– «Последний полет», – повторил он. – Марис, по-моему, я понимаю. Песня – это же правда, ведь так?

– Да, правда, – согласилась она, но подумала, что он ее вряд ли услышал. Голос у нее был такой слабый, а Одера уже увела его и закрыла дверь. Потом целительница вернулась, погасила светильник и снова вышла, а она осталась одна в темной комнатушке, пропитанной запахом болезни. Под древним, залитым кровью камнем «Деревянных Крыльев».

Почему-то тесис не действовал. Ею овладело странное волнение – пьянящее, захватывающее чувство, которого она давно не испытывала.

Ей чудилось, что она слышит, как в вышине над нею начинается гроза, как дождь барабанит по выветренным скалам. Крепость построена прочно – так прочно! – и не могла обрушиться. И все же что-то говорило ей, что наступает та ночь, когда через столько лет она наконец-то отправится навестить своего отца.