Бессмертный избранный - София Андреевич

Сам Мланкин не мог оставить меня, потому как собственный союз нисфиура имел право расторгнуть только другой нисфиур. Когда Серпетис получит от Мланкина регалии правителя Асморанты, он обретет это право.

— Кмерлан останется со мной. Я дам своему сыну хорошую жизнь, а когда он вырастет, наделю владением.

— Ты не можешь снова прогнать меня из Асморы, — говорю я, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние. — И снова лишить меня Кмерлана!

— Если попросишь ты, ты сможешь забрать его с собой, — говорит Мланкин.

Я хватаю его за руку. Я готова умолять на коленях. После рождения этого ребенка Унна и Цили заберут его у меня, и если Мланкин отнимет у меня еще и Кмерлана, я останусь одна! Изгнанная в Тмиру правительница, от которой отказался муж даже после того, как она лишилась магии — да я просто сойду с ума, бродя по пустым комнатам отцовского дома.

— Я прошу тебя, — говорю я, глядя на Мланкина снизу вверх. — Отдай мне Кмерлана. В Тмиру я воспитаю его в любви и ласке. Там мой отец, он будет рад ему.

Он опускает взгляд и пристально всматривается в мое лицо. Качает головой и выдергивает руку.

— Эх, Инетис, Инетис. Хорошо, я разрешаю. Ты сама попросишь Серпетиса, но при одном условии.

Я задерживаю дыхание, но он, похоже, устал бить меня словами.

— Я отпущу Кмерлана только если захочет он сам.

Я облегченно выдыхаю. Кмерлан не перестанет быть сыном своего отца, если уйдет со мной. Он сможет приезжать в Асмору, когда захочет. Он сможет стать фиуром, если захочет. Я думаю, он согласится. Мой мальчик любит меня.

— Я согласна, — говорю я.

— Итак, — Мланкин отходит от меня к окну, за которым опускается к земле сияющее солнце. — Ты видишь, каким мягким и уступчивым я могу быть, Инетис. Но я всегда могу изменить свое решение. Если ты будешь чинить препятствия и настраивать людей против меня, ни о какой милости не пойдет и речи. У тебя даже не будет возможности просить Серпетиса о том, чтобы он освободил нас — ты просто не сможешь выехать из Тмиру. Я надеюсь, ты понимаешь, что будущее твоего сына Кмерлана зависит от того, как ты проведешь Холода.

— Я поняла тебя, — говорю я.

— И еще одно… — Он стоит у окна, и лучи солнца золотят его заплетенные в косу светлые волосы, и сейчас Мланкин просто прекрасен. Но я не могу позволить себе разглядывать его. Я понимаю, что весь этот разговор — нападение сначала, обманчивая мягкость потом — затеян с целью вот этого самого мгновения, вот этих самых слов, которые он сейчас с очень естественной небрежностью готовится мне сказать. — Ты сказываешься больной и остаешься в сонной как можно дольше. Желательно до родов — это, по словам Энефрет, займет не так много времени. Я изображаю мужа, который печется о состоянии здоровья своей жены. Я разрешаю тебе видеть Кмерлана и твоего брата, и ту девушку, если пожелаешь.

— Я и так на все это имею право, я — правительница Асморанты!

Я не собираюсь позволять ему просто меня запереть. Я не прислуга, и я пока еще его жена. Я не собираюсь сидеть в четырех стенах и развлекать себя разглядыванием живота. Намерения Мланкина ясны: ему не нужны неприятности, а я на совещании утром уже показала, что без них не обойтись. Он не хочет, чтобы я попадалась на глаза людям, которые будут задавать вопросы — но я не его пленница и не дикое животное, которое нужно держать в клетке.

— Инетис, ты легла с моим сыном. Уже этого достаточно, чтобы тебя казнить. Ты, моя жена, легла с моим сыном, мне повторить это громче?

Я закрываю лицо руками и молчу. Ему даже не придется искать повода. Я сама дала ему этот повод, а доказательство моего преступления зреет сейчас в моем животе, как плод.

— Ты сделаешь, как я сказал. Разве спокойная жизнь в Тмиру, с сыном, не стоит этого?

Он не дожидается моего ответа. Просто уходит, и я слышу, как мягко шуршит шкура, опускаясь за ним.

В сонную снова заглядывает травница, и в руках ее плошка со свежим отваром.

— В твоих травах нет магии, — говорю я устало. — Как ты собралась меня ими лечить? Уходи.

Она с удивлением смотрит на меня. Я, пожалуй, впервые по-настоящему обращаю на нее внимание. Это еще не женщина, но уже не девушка. Сколько ей Цветений: двадцать семь — тридцать? Лицо кажется обветренным, как будто она выросла в пустыне.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Елалальте, — говорит она.

— Ты из Хазоира? — удивляюсь я.

Она кивает.

— Почему я не видела тебя? Ты пришла недавно?

Елалальте мнется, но потом все же отвечает: не может не ответить правительнице, которая задает вопрос:

— Я уже давно живу в Асме. Почти пять Цветений я учу здешних целителей обходиться без магии. Правитель разыскал меня в Хазоире, ему сказали, что я хорошо знаю травы, хоть и не маг. Он позвал меня в Асму и дал хорошую плату. А теперь позвал сюда, чтобы я помогала тебе.

— Ты не лечишь магией, — повторяю я, пытаясь осознать то, что только что услышала. Где я была пять Цветений? Почему я не видела то, что творилось у меня под носом?

— Нет. И никогда не лечила. Просто хорошо знаю травы. — Она пробует еще раз: Возьми отвар, син-фира. Он успокоит живот и не повредит ребенку. Я зайду к тебе утром, чтобы осмотреть тебя. Отвар подействует, вот увидишь.

Я протягиваю руку и забираю у нее плошку. Мертвая трава на языке щиплет, и мне приходится бороться с отвращением, но я пересиливаю себя и выпиваю все до капли. Травница с удовлетворенным кивком уносит прочь обе плошки, и в темнеющей сонной я остаюсь одна.

Мне и в самом деле вскоре становится лучше. В голове яснеет, тошнота отступает, и я снова осмысливаю свой разговор с Мланкином. Злюсь на себя за то, что не смогла противостоять ему — и позволила загнать себя в угол жестокими словами.

Я почти ненавижу этого ребенка сейчас.

Шум снаружи отвлекает меня от мыслей, и я подхожу к окну, за которым уже наступает ночь.

Толпа к вечеру почти разошлась, и веселье растеклось по улицам, изредка выливаясь в редкие выкрики недовольства, которые тут же заглушали громкие здравницы — люди Мланкина не зря ели свой хлеб. У дома осталось гораздо меньше стражи, и сейчас я вижу, как один из солдат преградит путь женщине, которой зачем-то понадобилось в дом правителя.

Я не сразу узнаю Унну: ее волосы спрятаны под платок, она почти не поднимает головы, когда к ней обращаются. Она постоянно одергивает рукава корса, видимо, пытаясь спрятать знак Энефрет — и я едва сдерживаю в себе желание окликнуть ее и сказать, чтобы она этого не делала. Но я только прячусь в тени и наблюдаю.

Зачем она пришла? Что нужно ей в доме правителя?

Я с коротким уколом стыда понимаю, что за прошедший день даже ни разу не вспомнила о ней, не поинтересовалась, куда ее определил Мланкин. Но у меня было, над чем подумать, и без нее. Я больше не хозяйка в собственном доме, я пленница собственного мужа, я — сосуд для ребенка, которого отдам сразу после его рождения.