Империя "попаданца". "Победой прославлено имя твое!" - Герман Романов

Так Россия обратно отворила себе путь на Балтику, и крепость новое имя получила, символическое, с подтекстом – Шлиссельбург, что означает в переводе «Ключ-Город».

Но свое военное значение крепость потеряла, да и не могло быть иначе – Кроншлотские форты и Петропавловская крепость стали намного более твердыми «орехами» и надежнее защищали выход России к морю Варяжскому, древнему и седому.

А старая крепость получила совсем иное предназначение – стала узилищем для врагов государственных, коих распихали по многочисленным казематам и башням, ставшим тюремными камерами. Но, видно, мало врагов у русских императоров было – большинство камер стояли пустыми, так и не получив в свое чрево обитателей…

Молодой человек тяжело поднялся с дощатой жесткой кровати – вот уже скоро двадцать лет минует, как его, законного российского императора, свергли младенцем с престола. А шесть лет назад разлучили с любящим отцом, принцем Антоном-Ульрихом и бросили безжалостно в этот холодный каменный мешок.

И хотя его ничему не обучали, и охранники старались не говорить про его прошлое, но одно юноша знал твердо – он есть император Всероссийский Иван Антонович, внучатый племянник грозной царицы Анны Иоанновны и родной правнук царя Ивана Алексеевича, брата и соправителя первого императора Петра Первого.

Его маму, Анну Леопольдовну, которая рано умерла, когда ему было только четыре года, царица Анна назначила регентшей, но недолго правила молодая женщина – в одну зловещую ночь дочь Петра Елизавета свергла ее с престола и отправила в ссылку.

Императрица была осторожна и, боясь заговорщиков, упрятала семью Ивана Антоновича в Холмогоры под Архангельском, а его сюда перевезли, дабы он не смог стать знаменем для инсургентов.

И все эти годы он прожил в невыносимых условиях. В инструкции надзирателям – гвардейскому капитану и его сменщику прапорщику – предписывалось: «Кроме ж вас… в эту казарму никому ни для чего не входить, когда ж для убирания в казарме всякой нечистоты кто впущен будет, тогда арестанту быть за ширмами, чтоб его видеть не могли».

Офицеры, осатаневшие от постоянного соседства с узником, всячески третировали юношу, стараясь спровадить его на тот свет, но он жил, и лишь изредка на него находило умопомрачение. И вот тогда роли менялись – теперь офицеры испытывали перед ним жуткий страх, оставаясь в камере наедине с помешанным.

Так с ним обходились все последние годы царствования императрицы Елизаветы Петровны. Так же поступал с ним Петр Федорович, ее племянник, ставший полгода назад императором.

Он посетил Ивана в крепости, велел обид не причинять, хорошо одевать и кормить, но оставил офицерам четкий приказ – если кто попытается освободить Ивана Антоновича, то царственного узника без промедления и жалости убить немедленно…

Накрытый завтрак был роскошен – копчености и жареное мясо, осетрина, клубника и бутылка французского шампанского, сладковатого игристого вина.

Он уже ведал причину такого к себе снисхождения – не держались мужчины на русском престоле. Петр Второй не правил и трех лет, как умер от оспы, сам он не царствовал и трех месяцев, а Петр Третий только полгода протянул и был свергнут собственной женой с престола.

Иван печально усмехнулся и сел за стол. Но аппетита не было – царевич лишь чуть поковырялся в блюдах и выпил два стакана вина. Сытость отяжелила желудок, и сонливость мягко охватила узника.

Подойдя к кровати, Иван Антонович лег и вскоре уснул. И снилось ему, что освобожден он из крепости и под колокольный звон и пушечные залпы вступает он на престол.

И улыбался во сне царевич. Так он и умер во сне с улыбкой на губах, без боли отлетела душа, ядом неведомым отравленная…

Петергоф

Кавалькада из доброй сотни всадников на бешеном аллюре ворвалась в Петергоф. Петр ощутил своеобразное дежавю – ведь позавчера он также галопом влетел на эту мостовую и зарубил здесь солдата.

Но сейчас ничего подобного – на всех углах посты лейб-кирасир в зеленых мундирах бывшего Невского полка, у всех дворцов и павильонов стоят надежные караулы гусар в желтых и красных ментиках.

У Большого дворца Петр остановил коня и спрыгнул с седла. Стоявший на булыжной мостовой высокий старик в фельдмаршальском мундире с голубой лентой через плечо широким шагом направился к нему.

Петр порывисто и крепко обнял Миниха, прошептал в ухо:

– Благодарю тебя за все сделанное. И никогда не забуду!

Вырвался сам из могучих, отнюдь не стариковских, объятий Миниха и троекратно, по русскому обычаю, расцеловал. Чуть отстранившись, тут же требовательно спросил у старого фельдмаршала:

– Где Роджерсон?

– В павильоне у канала, – Миних ничему не удивлялся, – а Поульсен рядышком, в соседней комнате. И княгиня Дашкова…

– Тогда туда, – и Петр быстро пошел в указанном направлении.

У одноэтажного здания среди деревьев остановился и закурил. Стоявшие у дверей голштинские драгуны вытянулись на караул, замерев.

Кинув окурок, Петр шагнул в раскрытые двери, впереди него шагал дежурный офицер. Остановились перед дверью в комнату – по обе стороны стояли по драгуну с обнаженными палашами.

– Зер гут, охрана надежная, – пробормотал он и вошел в комнату.

Рыжий мужик в малость потрепанном камзоле сидел в кресле небольшой комнатенки, из всей мебели имелась еще жесткая кровать с наброшенным домотканым покрывалом. Окно без решеток – но за стеклом маячили две драгунские шляпы. Впрочем, те недолго были в одиночестве, рядом с ними появились три казачьих папахи.

Петр оглянулся – за ним спокойный, как удав, Миних, Гудович с яростным оскалом, невозмутимый сотник Денисов и два здоровенных казака личной охраны, страхолюдные и молчаливые.

Не говоря дурного слова, Петр подошел к вставшему лекарю и от всей широты русской души врезал тому в грудину. Англичанин согнулся, в хрипе открыл рот, и Петр тут же выдал изрядную добавку – коленом по роже, чтобы юшку хорошо пустить.

Потом император спокойно уселся в кресло и снова закурил, успокаиваясь. Казаки подхватили Роджерсона, поставили на ноги – из разбитого носа представителя Туманного Альбиона текла кровь.

– Ваше императорское величество, я есть подданный английской ко…

Договорить лекарь не успел – по жесту Петра Денисов махнул ему кулачищем в живот. Вот тут-то англичанина капитально скрючило в казачьих руках, только подогнутые ножки засучили по полу.

Петр вскочил из кресла, схватил Роджерсона за волосы и откинул назад голову. Глазки у лекаря забегали, на императора посмотреть боялся. Пальцами Петр хватанул бровь и рванул. Роджерсон взвыл от боли.

– Ты ядом письмо императрицы ко мне травил?! Отвечай, сука!

– Нет, не я, государь! Я только яд княгине Дашковой дал…

– Не ты, значит. А откуда знаешь, сволочь?! Правду говори, а то медведю скормлю!