Стезя смерти - Надежда Попова

– Верная дочь Церкви, – кривясь при каждом слове, медленно, точно толкая в гору воз, полный камней, проговорил Керн. – Как духовник господин князь-епископ не может говорить о подробностях, однако же может ручаться за ее добропорядочность.

– Ручаться он может? – с нехорошей усмешкой уточнил Райзе. – Он помнит, что в суде, если что, поручитель расплачивается вместе с ответчиком?

– Охолонись, – оборвал его Керн. – Что-то ты разошелся.

– У нас ведь есть доказательства – и их довольно…

– Было бы. Если б это был кто-то другой. Племянница герцога, Густав! Двоюродная племянница князь-епископа, пфальцграфиня, обладающая немалыми землями; Господи, да у нее покровителей больше, чем у меня осужденных было за мою службу! Так что вся твоя философия – лишь слова, причем пустые.

– Дитрих предпочитает философствовать «Молотом…», и я начинаю его понимать, – тихо пробормотал Курт; Керн зыркнул в его сторону испепеляющим взглядом:

– Давай, Гессе. Поколоти книжкой по голове нашу гостью. У Конгрегации на службе попадаются неплохие адвокаты, может – и тебе одного найдут, когда герцогские приятели будут тебя лупить Corpore Juris[141].

– Communiter[142], идея не такая уж плохая, – осторожно вмешался Райзе, и Керн побелел, гневно поперхнувшись последними звуками слова, глядя на подчиненного с растерянным бешенством. Тот вздохнул: – Собственно, для чего я вызвал академиста из замка фон Шёнборн; просто мысль пришла… Вальтер, выслушай до конца, потом уже начинай орать, хорошо?

– Я с ума с вами сойду…

– Ты сам подумай: лучше всего будет, если новый допрос в свете последних сведений и доказательств проведет сейчас он; это должно на нее воздействовать сильнее, чем беседа с нами. Это должно ее подавить, понимаешь? Это…

– А его это подавить не должно? – кивнул обер-инквизитор в сторону Курта; тот поморщился:

– Вообще-то, «он» тоже здесь.

– Заткнись, Гессе, – оборвал Керн коротко. – А его, я спрашиваю, это подавить не должно? Его вовсе надо бы отстранить – от греха подале. Я не делаю этого исключительно потому лишь, что людей на расследовании и без того не хватает. Экспериментаторы хреновы…

– Вальтер, время, – напомнил Райзе нетерпеливо. – У нас совсем нет времени и уйма препон, нам надо прилагать к дознанию любую дельную мысль…

– Это ты хорошо сказал. Что «дельную».

– Брось. Ты ведь понимаешь, что я прав. Посмотри на ситуацию: она была в фаворе, хозяйка положения, фактически неприкосновенная, и вдруг – арест, допрос, обыск… Поначалу ее уже лишь это несколько выбило из колеи, хотя, надо ей отдать должное, она скоро собралась. Но теперь новый удар – есть улики, есть действительная угроза; и при этом ведущим дознание следователем является человек, коему (не может же она об этом не думать!) есть за что держать на нее зуб, и каковой, как было бы логично допустить, будет делать все мыслимое для того, чтобы отомстить за то, сколь долго она его дурачила.

– Вся эта история вообще против нас. Господи Иисусе, весь Кёльн теперь в курсе того, с кем и как проводит время следователь Конгрегации! Человек, долженствующий быть образцом для мирян – диакон, между прочим! – обязанный иметь право с чистой совестью укорить любого за грех и…

– Вальтер, забудь о своем сане, ради всего святого, и вспомни о должности! Когда дело будет закончено, можешь ему собственноручно ремня всыпать и епитимью наложить с постом и прочими радостями! Давай всерьез обсудим мою идею; скажи, чем она дурна?

– Я сказал: не убежден, что парень это стерпит. Он в нее до сих пор – по уши; я-то уж не мальчик и подобных ему повидал немало.

– У вас притупился глаз, – тихо сказал Курт, не дав сослуживцу ответить. – Ничего, случается с возрастом. Не огорчайтесь.

– Сейчас у меня нет сил выговаривать тебе за нарушение субординации, – Керн удрученно опустил голову в ладони, потирая пальцами глаза, и убавил тон. – Положим, так. Если говорить без пристрастия, иных прекословий у меня нет, как нет и других предложений: не вижу, что еще мы можем предпринять, кроме обычных действий.

– Итак, Вальтер?

– Да. Пусть он говорит. Но… Гессе, никаких инициатив, ты уразумел? Помня твою горячность (я выражусь так мягко), я дал указание страже. В одиночку тебя к камерам не подпустят; кстати сказать, Густав, дабы ты не мнил, что тебя это не касается: тебя не подпустят тоже. Никого. Дело слишком серьезное, и малейшая оплошность может все погубить. Говорить будет он, но ты, Густав, ты обязан быть рядом, каждый миг, должен слышать каждое слово, все удерживать под контролем! Ты должен иметь возможность в любой момент заткнуть рот ему или ей. Мой приказ ясен? Каждому из вас?