Пески Палестины - Руслан Мельников

Жюль и его матросы приветствовали госпожу, дружно опустившись на колено. В глазах капитана светились восторг и обожание. У Бурцева даже мелькнула мысль, что отнюдь не только верноподданический пыл заставлял Жюля рисковать своей и чужими жизнями. Блин! Да ведь этот усач влюблен в королеву без памяти! За ее величеством следовала скромная свита: пара испуганных придворных дам, мальчик‑паж, еще несколько моряков из команды Жюля и трое хмурых израненных мужчин. Судя по наряду — знатные рыцари или бароны, до конца защищавшие свою госпожу и представлявшие интерес для пиратов с точки зрения получения выкупа. Последним вышел крепкий коренастый араб.

— О! — удивленно выдохнул пан Освальд. — Сарацин!

Сарацин носил просторный халат, широкие штаны и добротные сапоги. Араб был уже в летах: благородная седина просвечивала в иссине‑черной курчавой бороде, густо серебрила виски. На щеке виднелся старый шрам. Умные глаза смотрели прямо. Горделивая осанка выдавала человека, не привыкшего угодливо гнуть спину. Даже перед королевой.

Вот к этому‑то сарацину и бросился вдруг Сыма Цзян. Бурангул, чуть помедлив, тоже шагнул к незнакомцу. Подошел и Дмитрий.

— Хабибулла! Твоя моя не узнавай! — Китаец по давней своей привычке коверкал уже не русский — татарский. Вот только с чего он взял, что арабу знаком этот язык?

А араб язык степных кочевников знал. Араб улыбался. В густой бороде виднелись крупные крепкие зубы.

— Вай! Сыма Цзян?! Садык![8]Иптэш![9]И ты, Бурангул, тоже здесь?! И ты, Димитрий?! Вот так встреча! Салям алейкум!

— Алекума‑саляма! Алекума‑саляма! — Маленький сухонький китаец аж подпрыгивал от радости и потешно, будто крыльями, размахивал руками. Бурангул скалился во весь рот. Дмитрий же попросту сгреб Хабибуллу в охапку и троекратно расцеловал по русскому обычаю.

Все присутствующие, включая королеву, ошарашенно пялились на происходящее. Бурцев тоже ну ни хрена не понимал.

— Какого, Сема?!

— Васлав, это та самая арабская мудреца, про которая моя твоя говорилась в Силезская княжества. Вспоминайся! Хабибулла — создателя большая порока хойхойпао.

Бурцев «вспоминался». Хабибулла… Хабибулла… Действительно, в самом начале их знакомства, еще в Польше, в лагере Кхайдухана, Сыма Цзян рассказывал о строителе мощной метательной машины — требюше‑хойхойпао. Китаец говорил, будто этот арабский ученый муж, как и он сам, отправился в поход с татаро‑монгольскими туменами, надеясь отыскать магическую башню перехода. Но ведь тот Хабибулла погиб. Так, по крайней мере, утверждал Сыма Цзян.

— Как твоя живая? Твоя должна быть мертвая! — жизнерадостно хихикал китаец.

— Ля‑а[10], – покачал головой Хабибулла. — Разве ты видел меня мертвым, Сыма Цзян?

— Нет, но многая другая говорила, что польский стрела попалась в твоя голова…

— Никогда не верь другим, верь лишь своим глазам, садык. В Малой Польше возле Кракова убили моего коня. А стрела, что пустил в меня польский лучник, лишь оцарапала мне щеку, — Хабибулла тронул шрам, уходивший под бороду. — Я отстал, остался один. А потом… потом, слава Аллаху, мне улыбнулась удача. Я вышел к колдовской башне ариев, Сыма Цзян!

Китаец так и охнул:

— Твоя добралась до Куявия? Твоя нашла Взгужевежа‑крепостя?

Хабибулла удивленно вскинул брови:

— Я нашел башню в Силезии. И никакой крепости, ни города, ни селения там не было и в помине. Меж двух холмов у небольшой реки вдоль дороги, ведущей к городу Вроцлаву и проложенной беженскими повозками, валялись глыбы, которые не под силу поднять человеку. Среди этих глыб я и обнаружил основание башни. Древние манускрипты не обманули. В башне ариев действительно таится великая магия колдовских врат. Жаль, не было у меня времени и возможности изучить ее досконально. Но я тогда чудом выбрался из силезских лесов. Сгинул бы, наверное, на чужбине, если бы вновь не повстречал воинов Кхайду‑хана, возвращающегося после Легницкой битвы. Велик Аллах в милости своей! Всевышнему не угодна была моя смерть. Но и от заветной башни Он отвел меня, едва явив ее. Может быть, потом… Может быть, в другой раз…

Сыма Цзян прицокивал языком и качал головой, подобно китайскому болванчику. Бурцев чесал репу. Судя по словам араба, Хабибулла вышел к развалинам той самой башни, откуда начался его, Василия Бурцева, путь в тринадцатом веке.

— А теперь скажи, мудрый Сыма Цзян, кому мы обязаны своим спасением? ‑спохватился Хабибулла.

— Ну, моя, конечно, — важно надулся китаец. — И моя многая друга. А больше вся вот…

Старик указал на Бурцева:

— Мэ хэза[11]? Кто это? Ваш военачальник‑каид?

Сыма Цзян кивнул. Хабибулла подошел ближе:

— Эсмик э? Как твое имя, о благородный воин?

Хабибулла говорил по‑татарски. Бурцев ответил на том же языке:

— Ну, Василий. Вацлав…

Хабибулла приложил руку ко лбу, потом — к устам, к сердцу. Чуть склонил голову:

— Салям алейкум! И шукран[12]. Благодарю тебя за помощь, о Ну‑Василий‑Вацлав.

— Алейкум ассалям! — вежливо отозвался Бурцев. Тоже отвесил уважительный поклон. — Только без «ну», пожалуйста. А твое имя Хабибулла, так?

Эсми[13]Хабибулла ибн Мохаммед ибн Рашид ибн Усама ибн…

Бурцев торопливо вскинул руку:

— Прошу, уважаемый, позволь называть тебя просто Хабибулла.

Всех «ибнов» ему все равно не запомнить.

— Кваэс. Хорошо. Я твой вечный должник, о благородный Василий‑Вацлав. И мой меч — твой меч.

— Да ладно, чего уж там. Земля круглая. Сочтемся как‑нибудь.

— Земля плоская, — серьезно возразил Хабибулла. — И расстелена Аллахом подобно ковру. И укреплена горными твердынями, дабы не колебалась. И еще земля удерживается на рогах быка, а бык — на рыбе, а рыба — на воде, а вода — на воздухе, а воздух — на влажности, а на влажности обрывается знание знающих. Но, клянусь Аллахом, отныне я буду сопровождать тебя по этой земле, сотворенной Им, всюду, каид Василий‑Вацлав.

— Всюду? А может, все‑таки не надо? — осторожно спросил Бурцев.

— Надо! — упрямо сказал Хабибулла. — Я уже поклялся именем Аллаха.

Бурцев вздохнул. Кажется, еще одним человеком в его дружине станет больше, хочет он того или нет. А впрочем… Преданный сарацин в Палестине им пригодится. Да и еще один меч лишним никогда не будет.