Чудо ты мое, зеленоглазое - Алексей Котов

Витька скомкал сигарету, встал и подошел к окну. Скрипнула форточка. Подставив лицо потоку прохладного и свежего воздуха, Витька глубоко и шумно вздохнул.

Пауза была длинной и тяжелой.

— Давай спать ложиться, — глухо попросил Петрович. — Пора уже…

В спальне Витька, не раздеваясь, упал лицом в подушку. Сон не пришел ни через пять минут, ни через десять, ни через полчаса. Было слышно, как за дверью ворочается на диване Петрович.

Витька лег на спину и посмотрел в потолок. На белом скользили неясные, ночные тени. Витька закрыл глаза и громко сказал:

— Черт!..

— Ты что ругаешься? — окликнул Витьку Петрович.

— Злюсь!

— Дурак. Спи лучше.

— Не могу!.. — Витька открыл глаза и снова посмотрел на белый потолок. Игра теней чем-то напоминала ночную, снежную пургу.

Читать свои стихи Витька начал как всегда неожиданно, в том числе и для самого себя:

За что дана нам яростная грусть

О том, что есть жар-птица за морями?

Я в сани белые сажусь

Занузданные пьяными чертями.

Увидеть раз

И умереть — не грех,

Что может быть безудержней охоты?

И я лечу под сумасшедший смех,

Под неумолчный, чертенячий хохот.

Прости жена,

Прости, что я не смог

В который раз сдержать своей печали,

За то, что на иконе плачет Бог,

За то, что снова сел я в эти сани.

Прости мне мама то, что я седой,

Почти как ты

И в снежной круговерти,

Лечу как в бездну за своей мечтой

Навстречу то ли счастью,

То ли смерти…

Земля дрожит и на дыбы встает,

В лицо то снег, то шерсть с чертей клоками,

Под плетью извернулся левый черт

И вырвал вожжи желтыми зубами.

Теперь мне вожжи — мой нательный крест,

Шнурок суровый сердце рвет на части

Да судоржный, крестоподобный жест

Кривит ухмылкой хрипнущие пасти.

Ты — поле русское!..

Мне слышится набат,

Гул конницы, звон сумасшедшей схватки…

Смотри!..

За брата умирает брат

И рубятся друг с другом братья.

Спаси и сохрани…

Согрей!.. Согрей, смерть, путника в безмерной этой дали,

Как ты когда-то русские полки

Здесь русской кровью щедро согревала…

Голос племянника трагически дрогнул.

«Придумает же!.. — улыбаясь, подумал про себя старик. — И главное, сам-то переживает… Чудно, одним словом».

Прости мне Бог…

Мне водка горло жжет,

А сердце рвет безудержность печали:

Слабеет тот, что справа черт,

А два других вдруг сразу захромали…

И оборвался вдруг чертячий хрип и вой,

Как скошенные — разом — пали черти,

Какая еще бездна предо мной!..

Но стали сани тихим шагом смерти.

Один…

Один!

Какая тишина,

И мертвый скрип и скрежет под ногами…

Мне холодно…

Мне холодно!

И я,

Я плачу над подохшими чертями.

Где ты жар-птица?

Что ты и зачем

Зовешь меня?

Из этой снежной дали

Мне не уйти.

Ведь нет таких коней,

Что б до тебя хоть раз, но долетали.

Иду домой…

Что б было веселей

Поет пурга мне в снежной круговерти.

Да ну их к бесу, этих жар-курей,

Мне просто жаль, что сдохли мои черти…

Петрович шумно вздохнул.

— Все-таки и на самом деле чудной ты, Витька. Трудно тебя понять.

Витька улыбнулся.

— А зачем меня понимать? Не надо.

— Это почему?

— А потому что, дядь Коль, так интереснее.