Убить Ланселота - Андрей Басирин

В последнем Хоакин сильно сомневался, но говорить об этом не стал. Они двинулись к поляне. Сквозь кусты пробивались неяркие отблески огня. Квота Квинта-Ля сидел возле костра, копаясь в сумке Хоакина. Заслышав шаги, он поднял взгляд:

– Маэстро Кроха, ага. Недурная экспозиция, смотри! – он потряс в воздухе сумкой. – Наш юный друг неплохо аранжирован. Сыр, ветчина, лук. Славный ансамбль, особенно ежели под пивко.

И протянул Хоакину кружку. Истессо сдул пену и сделал большой глоток. В голове мелькнула мысль: а стоило ли убегать из Града Града ради всего этого?

Можно утешать себя тем, что эти разбойники ненастоящие. Что истинные стрелки – они где-то в патруле. Или грабят виконтов на большой дороге. А эти так, для отвода глаз, для декорации. Но почему же они зовут Корина своим предводителем?

– Еще пива, парень? – Кроха потянулся к нему с кувшином.

– Нет, спасибо.

– Зря. Нашей, разбойничьей выделки пивушко.

– Тем более не надо.

Пиво сильно отдавало погребом. Оно вызывало в памяти мышей, гору промерзшей брюквы и моченные в бочке яблоки. Вполне возможно, что оно называлось «Старый душегуб» или «Почтенный волочильных дел мастер». Пивовары никогда не отличались буйной фантазией, когда дело касалось названий.

– А что, – неуверенно спросил Истессо, – остальные скоро подтянутся?

Менестрель и громила переглянулись.

– Остальные?

– Ну… другие разбойники.

– Кроха, – сказал Квинта-Ля, – загляни в корзину. Клянусь Эвтерпой, там что-то осталось со вчерашнего. Сапподжиатурь нам яичницу, а я пока объясню Хоакину суть дела.

Бородач недовольно подчинился. Ему хотелось посидеть у костра, вставить в разговор свои пару монеток, но ослушаться Алана было невозможно. Зашуршали ветви крушины, и Кроха исчез в темноте.

– А ты ведь прав, парень, – серьезно сказал Алан. – Вольница Деревуда переживает далеко не лучшие времена. Еще лет пять назад нас было несколько десятков. Куда все подевались? Кто-то умер от ран и болезней, кому-то опротивел разбой… Но в основном все разбежались из-за неверия.

Музыкант достал из кармана книжку в иссиня-черной обложке.

– Держи. Только осторожно: здесь плоды моих многолетних трудов. Насладись-ка.

Книга оказалась теплой и трепещущей, словно пойманный воробей. Под ревнивым взглядом Алана студент перелистнул страницу. Потом еще одну. Белиберда какая-то.

– Н-ну… – осторожно протянул он, чтобы не обидеть менестреля, – занятно, пожалуй.

Взгляд Алана сделался тревожным, как у кошки, чье потомство складывают в мешок и несут к реке.

– Занятно?! Ты сказал – занятно… Ладно. Простим профану, что не способен пикколо отличить от гобоя. Здесь, – Квинта-Ля веско похлопал по черной обложке, – заключен квинтэссенций передовой мысли нашего мира. Теория Вольного Застрельничества. Слушай!

И Квота Квинта-Ля начал свой рассказ.

Вольные стрелки, говорил он, существовали всегда. Всегда находились люди, склонные отнимать и делить, вместо того чтобы складывать и умножать. Разница между финансистами и разбойниками мала. Те и другие пользуются одинаковыми приемами: «Переложим дублон из одного кармана в другой, – говорят они, – посмотрим, что получится». Вот только экономисты перекладывают монеты из своего кармана, а разбойники – из чужого.

Но и у тех и у других денег почему-то прибавляется.

А раз так, то разбой привычен и понятен человеку. Под него только надо подвести научную базу. Что Алан и сделал.

– Я, – перелистал Алан книжку, – расписал базовую архетипику застрельничества. Создал календари, вычертил графики сезонной ограбляемости. Начать, пожалуй, следует с этого.

На странице чернела септаграмма. В углах ее можно было прочесть нижеследующее:

Капитан Деревуда

Идеален, романтичен, —

В общем, парень преотличный.

За него мы все горой,

Каждый скажет – вот герой.

Беглый Монах

Распутник он и пьяница, —

Народ к нему потянется.

Народный Менестрель

Он самобытен, он талант,

И всяк ему желает зла.

Его хлопками одобрим,

Духовный мир у ем внутри.

И так далее. Рядом с каждой надписью была нарисована картинка, изображающая героя стихотворения. Романтическая Подруга вышла пухлощекой и губастой. Для Пламенного Мстителя художник не пожалел черной краски, и мститель вышел похожим на сарацина.

– Ну как?

– Стишки подкачали, – честно отозвался Истессо. – И рифмы… того…

– Ну да, – насупился Алан. – Сейчас ты поведаешь мне, как сухим, безжалостным анализом убивать пламенные порывы вдохновения. Ну давай, давай. Ты ведь это хотел сказать?

Хоакин чуть отодвинулся. Психов он побаивался с детства.

– А то, что я ночей не спал, сочиняя, – тебя не волнует? Душу вкладывал! В муках бился над каждой строчкой! Впрочем, ладно. Что с профана взять? Перед тобою основной закон вольного застрельничества. В переводе на человеческий язык он звучит так: «Чтобы банда (шайка, ватага, клика) существовала неразрывно но времени и пространстве, ее основу должен составлять разбойный септет». Аранжируешь?

– Нет.

Появился Кроха, неся сковороду и корзинку с яйцами.

– Подвиньтесь, ребята. Сейчас яичница будет.

Музыкант его не слышал.

– Ты бемоль, Хоакин! – объявил он. – В смысле, болван. Объясняю снова. Без капитана шайка разве может быть?

– Не может.

– Правильно. А у капитана должна быть подруга. Улавливаешь?

– Ну.

– А какая шайка без беглого монаха? Или менестреля? – Его палец заскользил по септаграмме. – Вот и получается: пока среди разбойников не отыщутся семь главных фигур, банда обречена на вымирание. Стрелков никто не станет принимать всерьез. И наоборот: если семерка собрана, никакие преследователи не страшны.

Затрещал, плавясь на сковороде, жир.

– А! – До Хоакина наконец что-то стало доходить. – Значит, Капитан, Беглый Монах, Верзила, Менестрель, Романтическая Подруга…

– А также Пламенный Мститель и Неудачливый Влюбленный, – подсказал Кроха. – Без них никак.

– Ну да. Никак. – Алан в воодушевлении вскочил на ноги. – Вот и получается разбойный септет. Стоит его собрать, и произойдет чудо! Сердца исполнятся отваги и любви к приключениям. Людям станет безразлично, что справедливость – это миф. Что виконтам и переодетым красоткам в лесу делать нечего. Произойдет великая вольнострелковая алхимия.

…Время неумолимо близилось к рассвету, а Квинта-Ля все не умолкал. Костер догорал, мерцая лалами и рубинами углей. Потянуло утренней свежестью.