Столица для поводыря - Андрей Дай

В ноябре, к Введенским праздникам, прямым личным распоряжением начальника Третьего отделения штаб-офицер корпуса жандармов в Томской губернии полковник Кретковский был уволен с должности и направлен в распоряжение нового военного начальника Туркестана. Этим же документом объявлялось о создании Томского губернского жандармского управления и назначался его руководитель – подполковник Александр Дмитриевич Яхонтов. Исправляющим должность до приезда Яхонтова оставался майор Константин Петрович Катанский. А уже в конце месяца Миша доложил, что с последним этапом в город прибыл давно поджидаемый эмиссар революционеров Серно-Соловьевич.

С Катанским у меня как-то отношения не сложились. Мне показалось, что он просто тупой солдафон, только и способный «не пущщать». Классический вахтер, едрешкин корень. Так что я и пытаться договориться с ним не стал. С суровым штабс-капитаном Афанасьевым все и провернули.

Эмиссара с вещами забрали из тюремного замка и поместили в камеру временного содержания полицейского управления. Там ссыльного осмотрел врач и объявил, что у заключенного скорее всего тиф, на основании чего революционеру будто бы требуется карантин. Все личные вещи у Серно-Соловьевича забрали. И тут же обнаружили документы, о которых предупреждал поляк-информатор.

Бумаги Афанасьев благоразумно оставил у меня, а Катанскому передал рапорт с настоятельными рекомендациями немедленно известить о новых данных руководство. Однако дальше майора сведения никуда не ушли. И.о. объявил все доказательства вздором и выдумками карьериста. Такая вот у нас ныне жандармерия…

Делать копии со сверхважных бумаг мы никому доверить не могли. Пришлось нам с Мишей этим заниматься. Каждую бумажку да в трех экземплярах… Адовы муки. Мне кажется, я их наизусть выучил! Особенно послание английского посланника, сэра Эндрю Бьюкенена, в котором тот рекомендует восставшим полякам пробиваться через полыхающий Синьцзян, где «довольно наших людей, способных позаботиться о борцах за свободу». Становилось ясно, чьи уши торчат из дунганского восстания в Китае.

Было еще письмо русских революционеров, извещающих польских братьев, что покушение на царя планируется на март – апрель следующего года и что «тогда уже станет преступно медлить с выступлением».

Вот все эти бумаги к отчету теперь и приложил. В надежде, что мои «замечания» примут к сведению.

Мезенцеву я не стал писать. Чувствовал себя обиженным. Мог бы дражайший Николай Владимирович и известить о таких глобальных переменах в томской жандармерии. Но нет, промолчал. Вот и я промолчу.

«Общие виды и предположения». Пробежал глазами какой-то верноподданейший бред, мною же написанный неделю назад. Я отложил пухлую папку с отчетом и взял в руки другой документ.

«Сим извещаем Вас, Ваше превосходительство, что с шестнадцатого декабря 1865 года рескриптом Его Императорского Величества Вы отстраняетесь от должности Томского гражданского губернатора и командования Томским губернским 51-м батальоном. Вам надлежит завершить дела и в срок до первого февраля 1866 года прибыть в Санкт-Петербург, где и ожидать дальнейшего назначения». Подписано начальником Первого отделения Его Императорского Величества канцелярии. Кто бы сомневался!

Вновь открыл отчет и на титульной странице вывел дату – 15 декабря 1865 года. Подписал. С днем рождения, Герочка! Экий нам с тобой знатный подарок государь император приготовил!

Взял чистый лист бумаги. Старательно очистил золоченое перо. Быстро написал казенные слова. На минуту задумался, глянул на затянутые ледяными цветами окна. Потом на поблескивающий в свете керосиновой лампы опал и решительно вывел: «Ваше Императорское Величество! Прошу уволить меня со службы…»