Хозяйка кукол. Тайна забытых богов - Татьяна Устименко

Сопровождаемый озадаченными перешептываниями и катящейся по церкви волной неуверенных смешков, мой рыжий котенок важно дошагал до кафедры и уселся прямо перед певчими, вдруг начавшими заикаться и сбиваться. Паства заинтересованно оторвалась от молитвенников и выжидающе замерла…

– Да убережет вас Светлая троица от деяний нескромных, от разврата и бесстыдства! – вещал вошедший в раж священник. – Живите в чистоте, смойте с себя помыслы греховные…

Котенок нервно вздрогнул – обеспокоенный раскатами визгливого голоса, поднял заднюю лапку и принялся вылизывать свое самое греховное место, дословно выполняя указание почтенного пастыря. Присутствующая в храме паства внезапно оживилась, проявив небывалый интерес к разворачивающемуся перед ней действу. Певчие кхыкали, кряхтели и усиленно жестикулировали, стремясь привлечь внимание прелата, к сожалению, стоящего к ним спиной.

Воодушевленный сотнями обращенных на него взоров, горящих вдохновенным огнем, церковник еще больше раздухарился, переходя на крик:

– А если кто-то из вас все-таки осмелится на грех, – возопил он, – то разверзнутся над ним хляби небесные и затопят нечестивца! – И прелат эффектно грохнул кулаком по крышке кафедры.

Испуганный этим звуком, Люс робко присел и… напустил желтую лужицу, осквернив красную ковровую дорожку, устилающую пол храма…

А спустя мгновение в церкви началось нечто невообразимое. Тоненько ржали певчие, хватаясь за живот и раскачиваясь. Заливисто хохотали первые ряды паствы, ставшие непосредственными свидетелями святотатства, свершившегося возле амвона. Дальние ряды вскочили с мест, мучимые жгучим любопытством. Колыхались огоньки свечей, едва не сносимых шквальным хохотом, разливающимся по залу. Оторопело моргал ничего не понимающий прелат, покрасневший и сконфуженный, разочаровавшийся в силе молитвы и в действенности собственного авторитета. С икон насмешливо улыбались боги, польщенные столь веселой службой. И только рыжий котенок скромненько сидел подле лужи, ничуть не смущенный учиненным им безобразием.

– Да как вы смеете устраивать дебош в священном месте? – разъяренно завопил наконец-то пришедший в себя прелат. – Грешники окаянные!

В церкви повисла виноватая тишина…

– Да поразит вас за это гром небесный! – со злорадным торжеством провозгласил уязвленный священник, вздымая руки над головой.

– Апч-хи! – вдруг громоподобно раскатилось по залу. – Ой, апч-хи, ох-ох!

Смех грянул с новой силой!

Я вытянула шею и с радостью убедилась в том, что оные забавные звуки издает не кто иной, как тот самый мужчина в черном, уже привлекший мое внимание. Итак, выходит, я не ошиблась, это действительно он. Тот дворянин с третьим ритием, встреченный мною на королевском балу и страдающий аллергией на кошачью шерсть. Мой хитроумный план удался – я его нашла. Спасибо за помощь, Люс!

Я внимательно, несколько раз пересчитала дворян, сидящих на первых скамьях, и выяснила – мужчина с ритием занимает двадцать седьмое место. Затем я поднялась и, пользуясь царящим в церкви переполохом, выскользнула из главного зала для церемоний, направляясь в ризницу. Обычно в ней хранят всевозможную церковную утварь, но в день воскресной службы на имеющихся в этом помещении столах размещают многочисленные подносы, нагруженные крохотными фиалами с освященной водой. Дело в том, что согласно обычаю любая праздничная служба заканчивается своеобразной церемонией, должной закрепить чистоту помыслов молящихся. Каждый прихожанин подходит к пастырю, принимает из его рук маленький сосуд с освященной водой, с благодарностью выпивает оную и радостно уходит домой, очищенный и уверовавший. Причем подход за фиалом с водой происходит в точном соответствии с издавна установленным порядком: какое место по счету ты занимаешь на скамье в церкви, в таком порядке и подойдешь за водой. Все предельно просто и понятно, дабы избежать суеты и неразберихи.

Итак, я осмотрела сосуды с водой, нашла двадцать седьмой фиал и ненадолго задумалась. Ларс настаивал, чтобы я влила в него яд и обезопасила таким образом нас от преследования со стороны дворянина, обреченного на ограбление. Но я не хотела убивать ни в чем не повинного человека. Поэтому вместо яда я позаимствовала в комнате Мелины склянку с травяным отваром, способным вызвать желудочные колики – сильнейшие, кратковременные, но совершенно безвредные для взрослого человека. Я извлекла флакончик из корсета и уже наклонила его над фиалом под номером двадцать семь, намереваясь влить отвар в воду, как внезапно дверь ризницы скрипнула, растворилась, и на пороге появился прыщавый мальчишка-послушник, на вид – лет пятнадцати-шестнадцати от роду…

– Ой, а что это вы здесь делаете? – с подозрением спросил пацан, уставившись на меня. – Никак, недоброе замышляете!

– Вовсе нет! – обольстительно улыбнулась я, аккуратно ставя флакончик на стол и поворачиваясь к нему. – Наоборот… – И я рванула пуговицы своего корсета, оголяя грудь…

Наивный мальчишка, находящийся в том опасном возрасте, когда едва пробудившаяся тяга к женщинам затмевает все на свете, покраснел и сдавленно охнул, устремив взгляд на открывшиеся перед ним прелести.

– Иди ко мне, миленький! – игриво позвала я, призывно распахивая руки.

Мальчишка облизнул разом пересохшие губы, выпучил глаза, икнул и бросился мне на шею, мало понимая, что именно он сейчас творит.

Я снисходительно приняла в объятия его тощее тело, позволив длинному мальчишескому носу уткнуться точнехонько в центр вожделенной ложбинки между полушариями, а затем бережно приголубила его затылок рукоятью выхваченного из-за пояса кинжала. Глаза мальчишки закатились под лоб, и он беззвучно рухнул в обморок, плавно скатившись на пол по моим шелкам. Я довольно улыбнулась, задвинула потерявшего сознание послушника под стол, вылила отвар в фиал и столь же незаметно вернулась на свое место. Волноваться не стоило, ведь если даже, придя в себя, мальчишка что-нибудь и вспомнит, то он никогда не проболтается о произошедшем в ризнице и никому меня не выдаст. Побоится за себя, ибо все церковники, включая послушников и певчих, дают обет безбрачия, за нарушение коего их уж точно по головке не погладят.

Воскресная служба вскоре закончилась, избежав каких-либо повторных инцидентов. Надутый и все еще красный, словно перезрелый помидор, прелат осенил паству знаком Светлой троицы и принялся раздавать сосуды с освященной водой, снимая фиалы с подносимых ему подносов. Я тихонько сидела на скамье, наблюдая за медленно продвигающейся очередью. И тут по церкви прокатился возглас сочувствия: какой-то пожилой даме внезапно стало плохо – ее усадили обратно на место, а мой дворянин сместился в очереди, передвинувшись на один номер вперед. Получается, теперь двадцать седьмой фиал должен достаться не ему, а стоящей за мужчиной малолетней девчушке, разряженной в кружева и обвешенной жемчугами. Я заволновалась, от отчаяния прикусив сустав указательного пальца. Эта благородная крошка выглядит от силы годика на четыре, и вполне вероятно, что мощная доза сильнодействующего препарат окажется для нее смертельной. Ох, Светлые боги, неужели я окажусь виновной в смерти безгрешного ребенка? Я стану убийцей? Нет, я должна немедленно ее спасти! Боги, что же мне делать?..