Жнецы страданий - Екатерина Казакова

Говаривали, будто в этой гиблой стороне даже не находили Осененных. Уж со времен Гнилого Мора – точно. О ту пору, правда, земли эти будто бы назывались Путеводье. Но, может, просто болтают. Кто теперь вспомнит, что творилось столько лет назад?

Ныне же здесь ощетинились ерником болотистые леса, разлились черные бочаги, а кое-где таились коварные трясины. Туманы же висели чуть не до праздника Первого снега. Но люди жили, поскольку зыбуны были богаты железом. Правда, и Ходящих гнездилось – тьма. Потому-то давнее Путеводье и стали называть в народе Встрешниковыми Хлябями. Новое назвище прижилось. Уж если Встрешник где и бродил, то всяко тут.

Тамир возился, ворочаясь с боку на бок. Он уже давно был неприхотлив в пути, не жалуясь, спал на земле и даже не тосковал по уютному сеннику. Мог обходиться одними сухарями и водой, забывая про горячую похлебку. Мог целые дни проводить в седле, не сетуя, не требуя отдыха. Такова будет его жизнь, и парень с этой мыслью давно свыкся.

Но сегодня отчего-то заснуть никак не мог. Все чудилось, будто вокруг обережного круга бродят смутные тени, будто чей-то сторонний взгляд скользит по месту ночлега колдунов, будто доносит ветер негромкое бормотание… Парень давно уже не боялся Ходящих. Но ныне его злило, что кто-то шастает вокруг, мешая спать. Шуршит, свистит, тихонько вздыхает.

Осторожно, чтобы не разбудить Велеша (сон колдуна чуткий), послушник выскользнул из кожаного шатерка, в котором спасался от тумана и падающих с деревьев капель.

За пологом стояла непроглядная тьма, какая бывает только осенью и весной, когда обнаженные земля и деревья черны от влаги. Обережник прислушался, собираясь раз и навсегда упокоить того, кто слонялся во мраке, мешая ему спать.

Воздух пахнул землей и мокрой хвоей. Тлели в кострище затейливо сложенные ветки, вспыхивая багровым и оранжевым.

– Айщ… – негромко приказал колдун на языке Ушедших.

Это значило только одно: «Явись».

Темнота напротив дрогнула. Тамир пригляделся. Всего на расстоянии вытянутой руки от него стоял парень. Невысокий, худой. Лучше разглядеть не получалось.

– Что тебе? – не размыкая губ, спросил Тамир. – Чего бродишь?

– Я тебе весть принес, – отозвался в голове бесплотный, лишенный всякого выражения голос. – Скорбную весть. О смерти и раздоре. Дозволь молвить.

Колдун с замиранием сердца разрешил:

– Молви.

– Дозволь показать? Тут недалече, – прошелестел навий и качнулся куда-то в сторону болотины.

Тамир вздохнул.

– Ну, идем…

Наузник шагнул из обережного круга, и в этот миг бестелесый собеседник стремительно качнулся в его сторону. Кожу парня будто пронзили сотни ледяных игл, словно швырнул кто-то в лицо сыпучего снега. Холод пробежал по жилам, поднимая на теле волоски, заставляя коченеть пальцы, тукнулся в груди и разлетелся, брызнул во все стороны ледяными осколками. Темный лес перевернулся, голова у послушника закружилась, к горлу подступила тошнота, а на затылок словно обрушился пудовый кулак.

Когда-то

Страх дрожал в животе, царапался, как полевая мышь. Гортань конвульсивно сжималась, и влажный воздух таяльника царапал нёбо. Осененный обходил деревню посолонь, оступаясь в просевших сугробах, покрывшихся к ночи ледяной коркой.

Волынец очерчивал поселение обережным кругом.

Он был напуган и в груди все мелко-мелко дрожало.

Когда надысь в Цитадель прилетела сорока, никто не придал этому особенного значения. Осень, зима и весна в этом году выдались гнилые – теплые, влажные, пасмурные. Люди часто болели и часто присылали за Осененными, когда сил ведунов, шептунов и знахарей для лечения хворей становилось мало. В этот раз сорока прилетела от Вадимичей. Люди жаловались на немочь, о чем говорила привязанная к сорочьей лапке коричневая шерстяная нить. Коричневая – болезнь, черная – убийство, серая – смерть.

Глава поручил Вадимичей Волынцу. Он только-только прошел обучение, и пускай Осененным был слабоватым да ленивым, для такого немудреного дела вполне годился. Парень скрепя сердце поехал, кляня в душе проклятых селян, что взялись болеть не к сроку. Жена у Волынца ходила тяжелая и должна была со дня на день разрешиться от бремени. Беременность бабе далась трудно, и муж подозревал, что дитя лежит в утробе ножками вниз. Как бы не пришлось тянуть его в этот мир силою… Одним словом, не хотелось ему ехать в порубежную весь. Муторно было на душе и тревожно. А Сияна, ставшая плаксивой и капризной, и вовсе всю ночь проревела с тоски.

К Вадимичам он приехал под вечер, когда серые сумерки опустились на мокрый лес.

На подъезде к деревне лошадь испуганно захрапела, взялась осаживаться под седоком, заржала, заартачилась. Парень плюнул и спешился. Деревня стояла на крутом берегу речки Спешка. В этом самом месте река делалась вертлявой, а дно ее становилось неровным и обнажало острые зубы камней. Тут начинались волоки. Собственно, именно волоками да проходящим мимо торговым путем и жили Вадимичи. От леса весь огораживал крепкий тын, а со стороны берега стояла она, вольно открытая всем ветрам.

Даже отсюда чувствовался запах воды. Спешка нынешней зимой не замерзла и разбухла, растеклась и поднялась от переполнивших ее вод. Дожди, проклятые, делали свое дело. Видано ли, чтобы в снежнике с неба лилась вода? Или в студеннике? Да никто такого припомнить не может. А гляди ж ты…

Только вьюжник подарил земле недолгое отдохновение – ударили легкие заморозки, а потом повалил снег. Сугробы выросли великие, будто все сбереженное зимой за два месяца зима вывалила одним духом в три дня и три ночи. Можно было уже наладить и санный путь, и лыжный. Однако через несколько седмиц наступил голодник, который принес с собой серые тучи, влажное тепло и мелкие, как просеянные ситом, дожди. К ночи землю слегка прихватывало морозцем, и иной день все же сыпался снег, а потом опять морось, морось, морось.

Досадуя про себя на дурную погоду, на упрямую лошадь, на промозглый озноб и на Вадимичей, которым загорелось хворать, Осененный бросил заартачившуюся лошадь и дальше отправился пешком.

К удивлению, деревня встретила его темнотой и безлюдьем, только где-то на одном дворе глухо выла собака. Под ложечкой засосало. Путник шагнул за тын, с удивлением понимая, что поселение будто вымерло – не слышно людей, не видно дымов над крышами, только жалуется тоскливо и бесприютно пес.

– Эй… – негромко позвал Волынец, озираясь.

Во дворе гостиного дома стояли распряженные розвальни, груженные поклажей.

– Где все? – крикнул новоприбывший громче. – Люди!

Дверь гостиной избы тоже оказалась распахнута, и он нерешительно вошел внутрь, подсвечивая себе путь Даром. В сенях в беспорядке были свалены какие-то короба и бочки, свернутые полотнища, меховая рухлядь, висели вдоль стен беличьи шкурки, нанизанные на ивовые прутья.

В самой избе было холодно и темно.