Сотовая бесконечность - Сергей Вольнов

…Больно.

Постоянно, всегда. Особенно сильно болела голова. Всё сильнее и сильнее. Время не лечило.

Излечить пытались целители.

Грязь и вонь – самые яркие воспоминания моего госпитального детства. Все мои сны (которые на самом деле не сны, а не сразу осознанные проницания сквозь время) о том времени наполнены ими – омерзительной грязью и тошнотворной вонью.

Серое небо, затянутое тучами, дымом. Кажется – солнце сгорело, оставив после себя только копоть и чад. Небо уже никогда не станет голубым и ласковым. Люди никогда уже не будут счастливы и здоровы.

Раненые. Они кричали. Днем и ночью. Стонали, бились в агонии, истекали кровью, умирали, проклиная войну. От многих невыносимо воняло – загноившимися ранами, испражнениями, немытыми телами. Медперсонал не справлялся – слишком много было раненых. Ими забиты все уцелевшие большие здания в городе. Я не знаю, как назывался этот город, я не успевала запоминать названия городов, по которым кочевал госпитальный аэропоезд. Да и вряд ли кто-нибудь мог их запомнить. Война расползалась по планете как раковая опухоль, поражая и уничтожая всё новые города, поэтому госпитали всегда были временными.

Я помогала раненым как могла. Носила им воду, кормила с ложечки, меняла повязки. Подкладывала и убирала судна. Мне не было противно и у меня ничего уже не вызывало чувства брезгливости. В изменившемся мире всё было по-другому. В том числе и чувства.

В госпиталях, где я обитала, бывали и другие дети. Я не знаю, какие обстоятельства их туда приводили. Я ни с кем не общалась. Некоторые, как и я, помогали раненым, получая в награду кусок хлеба или ложку-другую госпитального супа. Но даже слабое прикосновение к волосам дрожащей рукой, опущенные и поднятые в знак благодарности веки служили мне наградой.

Мне снятся лица. Синеглазый мальчик, у которого не осталось ни рук, ни ног. Когда я его кормила, из его небесных глаз не переставая текли слёзы. Он умер от гангрены. Весь почернел и вздулся…

Совершенно седой мужчина, но не старик. Он так трогательно приберегал для меня лучшие кусочки. Я сама закрыла ему глаза.

Девушка. Точнее, я знала, что это девушка. Её лицо обожжено – кус сырого мяса, кожа слезла, ресниц, бровей, волос не было. Она тихо стонала и плакала. Хотя слёзы не могли течь – вся жидкость из организма перетекла в слой пузырей, который покрывал всё её тело.

Она не могла выжить. Девяносто восемь процентов ожогов. Но я знаю, КАК она хотела жить. Я это чувствовала. Девушка бесконечно повторяла: «Мама… больно… мама…»

Губы её шевелиться просто не могли. Но я слышала…

Дети, жившие в госпиталях, были очень разными. Некоторые, совершенно ошеломлённые свалившимся на них несчастьем, горем и болью, ломались и становились зверёнышами – злыми, жестокими. Они воровали у раненых еду и лекарства. Другие, не в силах воровать, были готовы выполнить любую прихоть. Некоторые легкораненые были не прочь развлечься с детьми – будь те хоть девочками, хоть мальчиками.

А были дети такие, как я.

Они учились понимать, что ощущает другой человек. СОЧУВСТВОВАТЬ. Эти никогда не воровали. Они могли отдать свою еду, испытав острейший приступ не своего голода…