Орк-лекарь - Евгения Лифантьева

И первое, что увидел, — лицо Жужуки. И лишь потом — потолок походного шатра из перекрещенных жердей и крашенных охрой шкур, развешанное по стенам оружие и пронзительно синее небо во входном проеме. Полог на двери был откинут, в шатер залетали звуки воинского лагеря и дым от костров.

Но о дыме я подумал потом, а сначала прошептал:

— Ты хотела сказать мне что-то важное, Жужука?

— Даже не поздоровался, — женщина ласково провела ладошкой по моей щеке, и я понял, что еще чуть-чуть — и растаю от нежности.

— Ну — здравствуй!

Жужука засмеялась тем низким грудным смехом, который я так любил:

— Глупенький!

Я поймал ее руку и прижал к губам. Но любопытство и осторожность оказались сильнее желания сгрести Жужуку в охапку и заняться с ней тем, чем нельзя заниматься брату с сестрой. Поэтому я, не отпуская теплой ладошки, переспросил:

— И все-таки скажи, что такое важное ты знаешь?

— Не знаю…

Орчиха тяжело вздохнула и уставилась куда-то в стену. И все же заставила себя договорить:

— Сон я видела. Не знаю — вещий ли, или нет. Мамка сны видит — все один к одному сходятся. А я не знаю, есть у меня Дар или нет…

— А что за сон, Жужука? Расскажи! Вещие сны бывают не только у ведуний, но и у простых женщин, если что-то важное должно случиться. Когда я ехал на север, о снах про тварей Хаоса говорили не одни лишь шаманы. Пастухи видели сны, старухи видели сны, дети видели сны, просыпались и кричали от страха…

— Хорошо, Мышь… Только я не знаю, может ли он стать правдой. Я смерть мамы видела. Апа-Шер умирала. Хорошо умирала, легко, даже улыбалась. Лежала на топчане и улыбалась. А я плакала.

— Все мы когда-нибудь умрем, — не понял я.

— Подожди, Мышь, мне и так трудно говорить! Мама умирала. Не скоро. Совсем старая, совсем слабая. Я рядом сидела и плакала. Но все равно я была счастливая. Потому что рядом сидела молодая орчиха и тоже плакала. А я знала, что это — моя дочь. Большая, совсем взрослая… Она плакала и все говорила Апа-Шер, чтобы та погодила умирать, что ей, дочке моей, одной с Даром не справиться. И тогда мама показала на свою подушку и сказала: «Достань!» Она совсем слабая была, даже голову не могла поднять, поэтому моей дочери сказала. А та сунула руку под подушку и вынула твою книгу. Ну, ту, в которой ты все время пишешь. Я сразу эту книгу узнала. И тогда Апа-Шер сказала: «Вот зачем я заставила тебя грамоту учить. Читай — это написал Мышкун-ага. Без него бы ты не жила. Он наплевал на все законы и сделал так, чтобы ты родилась. А я все думала: зачем ты ему? Потом поняла: он тоже должен Дар передать. На нем — долг поречников. Но воины могут вкладывать Дар не только в детей, но и в железо или бумагу. Читай — Дар Мышкуна станет твоим. И мой Дар — тоже». Да, так сказала Апа-Шер. И глаза закрыла. А моя дочь охнула и затряслась вся, потому что в нее Дар входил. И упала словно мертвая рядом с бабкой…

Жужука замолкла, а я не мог произнести ни слова. Да и что говорить? Не знаю я ничего! С одной стороны, могло пригрезиться орчихе, ведь о детях, особенно о дочери, она мечтала давным-давно. С другой стороны, кто их тут знает? Информационное поле здешней планеты со странностями, иной раз кажется, что сама Земля-Матушка не знает, кому из ее детей какой сон придет…

— Очень хотелось бы, чтобы все так и было, — в конце концов нашелся я. — А это не опасно — когда Дар входит?

Мне почему-то стало до слез жалко незнакомую и даже еще не живущую девушку, которой придется когда-то взвалить на себя груз ведовства.

— Опасно. И страшно, — грустно сказал Жужука. — Но если Апа-Шер так решит, то так и будет.

— А твоя мать про сон знает?

— Знает. Сказала, что я глупая и рву себе душу.

Жужука вздохнула и снова уставилась на чей-то щит, висящий на стенной решетке.

В таких случаях единственный способ вытащить женщину из печали — это поцеловать ее. И даже больше — насколько есть возможность. Слова ничего не сделают, а прикосновения могут убедить в том, что кто-то готов разделить ее проблемы. Правда, надо что-то сделать с откинутым пологом на входе, иначе мы рискуем оказаться основной темой для пересудов в лагере.