Низкий город. Книга 1. По лезвию бритвы - Дэниел Полански

— И что же?

— Мне известно, что вы участвовали в операции «Вторжение».

Страх пропадает у наркомана в последнюю очередь. Очевидно, Афонсо Кадамост еще не лишился его окончательно, раз упоминание о прошлом заставило его вздрогнуть.

— Что вам об этом известно? — Он облизнул губы, пуская слюну на вереницу язв, уродовавших нижнюю часть его лица.

Я подумал было солгать, но решил так не делать. Через двадцать минут Кадамост уже не вспомнит о нашей беседе, но даже если и вспомнит, то никто не станет слушать выродка, утратившего человеческий облик.

— Моя часть стояла на подступах к Донкнахту перед объявлением перемирия. Я обеспечивал прикрытие одному из ваших сослуживцев. — Я мог бы добавить, что исполнил свой долг немного недобросовестно, но ему незачем было об этом знать. — Магу Адлвейду.

— Адлвейду, — медленно повторил Кадамост, словно у него возникли трудности с памятью.

— Вы учились вместе с ним в Академии.

— Я знаю, кто это, — отрезал Кадамост. — С кем, по вашему мнению, вы говорите?

Со швалью, ясное дело. Кадамост пыхнул трубкой, дабы успокоить нервы, но при этом почти не приложил никаких усилий, чтобы изменить мое мнение.

— Я помню Адлвейда, — продолжил он. — С него это и началось, знаете ли, все началось с него. Однажды Адлвейд обнаружил в архивах дневник… Корона хранит тонны такого хлама. Бумаги, конфискованные за долгие годы, но никто не потрудился их просмотреть. Время почти уничтожило рукопись, написанную странным почерком, но то, что уцелело… — Кадамост быстро огляделся вокруг, словно затравленный заяц. — Вы говорите, что были там под конец?

— Лейтенант Первого столичного пехотного полка. Мы первыми вошли в Донкнахт, хотя ваши ребята хорошенько их обескровили к нашему приходу.

— Да, думаю, мы хорошо поработали. Вы… видели?

— Видел. — Нетрудно было сообразить, что он имеет в виду.

— И откуда, по-вашему, это взялось?

— Из другого мира? Не знаю. Метафизика всегда была не по моей части.

— Не из другого мира и не из мира вообще. Из пустоты между мирами. Из небытия между вселенными, из пространства, которого не достигает свет, — вот откуда она пришла.

— Она? — удивился я.

— Она, — подтвердил Кадамост. — Она танцевала во тьме, когда я позвал ее, бесконечно вальсировала в центре вечности. Дожидаясь поклонника.

— Как вы ее вызвали? — спросил я, обуздывая отвращение.

Зловонное и неестественное дыхание Кадамоста отдавало мертвечиной.

— Она не какая-нибудь там бульварная шлюха, которая является по мановению твоей руки и по оклику! Она была настоящая леди, словно одна из тех миловидных, жеманных потаскушек, которых добиваются с помощью состояний! Она не просто раздвинула для меня ноги, когда я скрючил палец! Я должен был ухаживать за ней! — Он затянулся трубкой, потом раскашлялся мне в лицо.

— Что значит, должны были за ней ухаживать?

— Ты что, какой-нибудь пидор, который стоит на коленях и сосет хрен через дырку в стене в общественных банях? У тебя что, никогда не было женщины? Ты говоришь ей нежные слова, говоришь, что она красавица. И когда приходит время, ты даришь ей что-нибудь особенное — знак своей любви.

— Что за знак?

— В этом-то все и дело, приятель. Она не видит так, как видим мы. Все люди для нее одинаковые. Ей требовалось какое-нибудь напоминание обо мне, что-то особенное, такое, чтобы хранило в себе часть меня.

— И что это было?

— Браслет. Его дала мне моя мать, когда я покидал Мирадин. — Похоже, воспоминания о тех днях были ему неприятны, и потому он воздержался от дальнейших разъяснений. — Я бросил его в пустоту, и когда браслет вернулся ко мне, он звучал ее песней, напевал ее с утра до заката. Это то, что нас связывало. Она была прекрасна и преданна, ее любовь ко мне была беспредельной, как черное море, в котором она купалась. Но она была ревнивой любовницей и быстро приходила в ярость. Мой дар соединял нас. — Он печально улыбнулся. — Без него она очень, очень сильно расстроилась бы.

Прежде я считал, что Адлвейд отказался расстаться со своей безделушкой лишь из раздутого выше меры тщеславия. Этим могла объясняться и склонность Брайтфеллоу к украшениям, ведь даже дурной вкус обеспечивал достижение того же самого результата.

— Эти… существа, — продолжил я, — вы можете вызывать их, но они не могут оставаться здесь?

— Она была совершенна, не испорчена грязью нашей действительности. Только сила моей любви помогала ей пересечь границу нашего мира.

Объяснение согласовывалось с тем, что я видел, создание Адлвейда рассеялось, выполнив свою миссию.

— Вместе с вами в Академии учился еще один — Брайтфеллоу, Джонатан Брайтфеллоу.

Кадамост поскреб грязным пальцем ссохшуюся кожу на своем черепе.

— Да, я его помню. Он был на несколько лет старше всех нас, приехал из какой-то жалкой провинции на севере.

— Что еще вы о нем помните?

— Он был с характером. Таскался тогда за бабешкой, один из ребят что-то сказал про нее, и он вышел из себя, размозжил ему башку о стену, никто и сделать ничего не успел, — Кадамост пытался изо всех сил вытряхнуть разум из отупения, простейший акт воспоминаний стал для него марафонским забегом на скорость. — Брайтфеллоу не отличался по части таланта, быть может, потому, что поздно начал учиться, только он был умен, умнее, чем кажется, умнее, чем он показывал.

— И он тоже участвовал в операции «Вторжение».

— О да, он участвовал в ней. Большинство из нас участвовали в этом. Любой, у кого было хоть немного ума и умений, понимал, к чему это ведет и чего можно ждать. Чтобы увидеть, что получается, когда открываешь клеть, заглянуть в глубину, в самую глубь, увидеть ничто, из чего образуется все. И наше дело не имело отношения к Войне, это мы позволяли им так думать, но на самом деле — вообще никакого отношения. Они были богинями, они хотели взглянуть на нас, говорить с нами, прикасаться к нам и любить.

— Что с ней стало? — спросил я, хотя и так знал об этом.

— Другие оказались трусами. Они не понимали, просто не желали понять. Я знал, что ей нужно, знал, чего она хочет, и желал дать это ей. За это меня боялись и забрали ее у меня. — Он погладил запястье и устремил взгляд сквозь стены, как будто предмет его вожделений мог бы показаться вдали. — Я чувствую, что он где-то неподалеку. Он у них, его от меня скрывают! — Последние слова вырвались из него с кашлем, и вместе с ними вышло что-то очень похожее на кровь.

— А что с остальными магами? Их знаки любви остались при них?

— Меня избрали за мою одаренность. Остальным, надо полагать, было позволено сохранить при себе свои знаки. Во всяком случае, они у них были, когда меня лишили чина. — Глаза Кадамоста сузились в щелки на гниющем лице. — А что? Зачем тебе все это нужно?