Школа гейш - Алина Лис

— Благочестивому и праведному Будда помогает во всех начинаниях, — важно ответствовал кругленький монах. И залпом выдул чарку размером с добрый кувшин. На его лоснящейся ряхе (назвать этакие щеки лицом казалось Хидео как-то неправильно) было написано такое довольство собой и умиротворенность, какое может быть только у совершенно не отягощенного мирскими заботами и проблемами человека, да к тому же с безупречно чистой совестью.

А пил-то как! Хидео, прозванный среди контрабандистов портовой Идогамы за свои способности к распитию спиртного «Бездонной глоткой», с изумлением понял, что проигрывает спор. Впрочем, саке настраивало бывшего капитана на миролюбивый лад, и вместо обиды на такое положение вещей он проникся к более удачливому сопернику искренним уважением.

Это ж надо столько пить и чтобы ни в одном глазу!

— Что-то с тобой не так! — Он погрозил раздвоившемуся монаху пальцем и вдруг обнаружил, что палец тоже раздвоился. — Куда в тебя столько лезет?

— Тренировка, мой друг! Годы тренировки. — Усы у подозрительного монаха победно раздулись. С ними, с усами то бишь, тоже было что-то сильно не так, но Хидео никак не мог ухватить мысль, она вдруг стала скользкой и верткой, как угорь. Сновала рядом, а в руки не давалась.

— Ик… О чем я говорил?

— О гребне, — с готовностью подсказал монах. — Золотом гребне с сапфирами, который ты продал год назад, чтобы купить своему сыну корабль.

— А-а-а… его дала та дама… ик!

— Какая дама?

Саке в чаше появилось будто само собой. Хидео подумал и отхлебнул. Немного, только для обозначения, что не сдался и все еще пьет наравне с гостем.

— Бедняжка бежала… ик! — Он понизил голос. — Я не говорил тебе этого, но она была не из простых.

— Купчиха? — небрежно спросил монах, вливая еще порцию саке себе в глотку.

— Если бы! Особа, приближенная к императору. — Хидео выразительно ткнул пальцем в небо. То ли намекая на божественную природу почившего императора, то ли просто потому, что так получалось внушительнее. — С самураем была, не одна. Сказала, от мужа ейного бегут. Ик… От мужа! Как же! Я человек, может, и простой, но сложить пару палочек умею. Зачем бы благородной даме бежать от мужа с простым самураем? Да еще с дитем! Да как раз через две недели после Кровавой ночи!

Собутыльник мгновенно уловил намек и оживился:

— Думаешь, они от сёгуна бежали?

— У-ве-рен! Вот я гребень и попридержал, чтобы не всплыл. Мне неприятностей от сёгуна не нать… Не, Хидео Симидзу, может, и не благородных кровей, но не дурак! — Палец упорно раздваивался, а то и расстраивался. Мелькнула где-то на периферии сознания мысль, что стоило бы попридержать язык, как когда-то попридержал гребень. Разве дело — хранить столько лет тайну, чтобы выболтать ее случайному собутыльнику во время попойки?

А с другой стороны, монах определенно был своим парнем. Все понимал, имел удивительно верные суждения о жизни, и рушить создавшуюся душевную атмосферу как-то не хотелось.

Да и протухли уже все старые тайны, как позапрошлогодний засол рыбы.

— Ик… Люди сёгуна тогда обшаривали все порты. Искали как раз бабу с дитем. Говорили, мол, заговорщица. Убийца. Только нешто я дурак? Какая баба полезет в заговор, особенно если у нее дите? Совсем ма-а-ахонькая девочка. — Хидео свел пальцы вместе, показывая размер девочки, и умилился. Получалось, что «дите» размером чуть превышало сливу.

— Мы собирались в Самхан за шелком, — бывший контрабандист пьяно захихикал, — и подбросили их до Рю-Госо. У самурая там была родня. Ма-а-аменька.

Глаза неумолимо слипались, и голова вдруг стала неподъемно тяжелой. Хидео опустил голову на руки. Сон заливал его, укрывал с головой. Темный, как воды великого океана…

— Эй, — кто-то потряс его за плечо, вырывая из сладкой дремы. — А фамилия у самурая была?

— Не помню, — пробормотал он сквозь толщу сна.

— Ну хоть деревня-то как называлась? Где маменька евойная проживала?

— Бакоромоно… ик… запомнил, смешно…

— Эй!

Монах еще раз потряс престарелого контрабандиста за плечо. Тот отозвался руладами храпа. Смачные раскаты заполнили помещение, от них задрожали окна, затряслись глиняные чаши на низеньком столике.

— М-да… Кажется, я перестарался. — Толстяк расстроенно поскреб себя между лопатками. Выбившийся из-под одеяния хвост огорченно поник, но тут же встрепенулся и устремился вверх, а сам монах повеселел с видом человека, который не в состоянии хранить печальное выражение лица дольше пары минут. — Ай, ладно! Дорога моя все равно домой, на Рю-Госо. Только повидаю на прощанье девочку!