Песнь огня - Розария Мунда

ЭННИ

ГОРЫ

Снег на горах таял, стекая по склонам холмов, и я чувствовала, что тоже таю. Крылья Аэлы медленно заживали, и все, о чем я могла думать, когда не думала о них, это то, что я не хочу, чтобы они заживали. Пусть небом правит кто-то другой. А я останусь на земле, купаясь в своем новом блаженстве, и пусть так будет всегда. Я перестану быть Стражницей, а останусь просто влюбленной девушкой.

– Тебе придется обучить их этим маневрам, – говорил мне Ли, изучая герменевт.

Потому что я Первая Наездница? Потому что скоро мы будем в Норчии и флот ждет, когда я, его командующая, поведу его на войну? Блокада была снята. Голиафан улетел. И с того самого утра, когда мы впервые проснулись в одной постели, мы вообще перестали произносить слово Норчия.

– Ты сам все прекрасно понимаешь. Ты сможешь все объяснить мне, когда придет время.

Ли раздраженно нахмурился:

– Мне бы очень пригодилась твоя помощь, – сказал он.

В школе разница между нашими способностями в математике всегда была незначительной. Незначительной, но все же я была первой. Но я не принадлежала к тем ученикам, которые этим пользовались, и потому всегда подолгу сидела за книгами, как и он. Он не понимал, почему я больше не хотела учиться, и наверняка считал это ленью.

Правда заключалась в том, что, когда я смотрела на герменевт, к горлу подкатывала тошнота.

Я сделала то, что должна была. Я освободила Стражников. С меня хватит.

Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Эта мантра возносилась как молитва давно умершим богам так же часто, как и мое дыхание. Она посещала меня во сне. Ли отмахнулся от предложения остаться здесь, как от шутки, но для меня все было всерьез. Крылья Аэлы зажили, но она стала тяжелой и медлительной и с удовольствием возлегала, свернувшись калачиком в бассейне Травертина, и мне казалось, что я тоже наслаждалась покоем в этом бассейне рядом с ней.

Она не собиралась отсюда уходить. На самом деле у нее здесь были дела поважнее, и она собиралась заняться ими. Слово, которое возникало, как пузырек на кончике моего языка, то, что я потеряла, забыла, в чем долгое время отказывала себе, но вновь обрела во всей своей сладости на этих скалах: дом.

ЛИ

Аэла поправлялась медленнее, чем я надеялся, но Энни, похоже, не спешила подниматься в воздух. Наши дни проходили в прогулках, на морском берегу и у камина, и Энни наслаждалась каждым мгновением. Когда я изучал герменевт и летописи, она составляла мне компанию, но не присоединялась к моей работе, вместо этого свернувшись калачиком в кресле у окна библиотеки, греясь на солнце, как кошка, или листала старые томики стихов. В тот день, когда во время нашей утренней прогулки мы впервые увидели чистое небо – ни треугольников парусов, ни темного пятна голиафана над Башнями Моряка, – Энни потеряла терпение из-за моей работы в библиотеке.

– Блокаду сняли. Мы можем остаться здесь. Ты можешь бросить это.

Она забралась ко мне на колени, забыв о своем привычном месте в кресле у окна, загораживая летописи, записи и герменевт. Я наметил по меньшей мере десять различных способов борьбы с голиафанами, но все эти маневры предполагали использование копья, а я с трудом представлял, каким должно быть копье, чтобы пробить толстую шкуру Обизут.

– Я не уверен, что мы можем здесь остаться.

Я до сих пор не рассказал ей об объявлении в розыск, об обвинениях в государственной измене. Отступление блокады должно было бы меня успокоить, но все произошло наоборот. Почему они отступили? На какой компромисс пришлось пойти Норчии или какой удар был нанесен? Энни, хмыкнув, с громким скрежетом развернула новый поэтический свиток. И замерла, уставившись на него: