Принц Лестат - Энн Райс

Голос, похоже, завел привычку – каждый вечер будить его и внушать, что пора, мол, пойти и очистить земли вокруг от вампиров-отщепенцев, что ему же самому станет куда приятнее и счастливее, если он так и сделает. Голос не оставлял его в покое, нежно нашептывал:

– Мариус, я знаю тебя. Очень хорошо знаю. И знаю, что ты любишь своего спутника, Дэниэла. Сделай, что я велю – и ему никогда больше не будет грозить никакая опасность.

Мариус игнорировал Голос – так же уверенно и стойко, как священник игнорирует искушающий голосок Сатаны. Но всю дорогу он пытался вычислить: как это существо проникает в мой мозг? Как ухитряется разговаривать с такой физически ощутимой теплотой, точно мы с ним – родные братья.

– Я – это ты, Мариус, а ты – это я, – твердил Голос. – Слушай меня.

Мариус глаз не спускал с Дэниэла.

Прелестный старый вампирский приют в Санта-Терезе был стерт с лица земли. Если кто-то из молодняка в Рио-де-Жанейро и уцелел, то не смел подать голоса. Даже вокруг города все молчало. Тишину более не нарушали былые крики и мольбы о помощи – резкие, пронзительные, душераздирающие.

Гуляя полночью по пляжу вдоль кромки волн бок о бок с Дэниелом, Мариус непрестанно прислушивался. Одетый в хаки, с привязанными к поясу босоножками, он был похож на бродягу – искателя приключений. А Дэниел выглядел красавчиком, типичным представителем золотой молодежи: яркая рубашка, шорты, легкие кроссовки, уверенно ступающие по твердому песку.

Далеко на севере, в джунглях, Мариус различал голоса вампиров – еле слышные, но полные ярости. Он знал, Маарет теперь там, в амазонских джунглях. Он узнавал слабый, но различимый узор ее речей, телепатические выплески, которые даже великая Маарет не могла полностью сдерживать и контролировать.

Им с Дэниелом надо покинуть Бразилию. Здесь больше не безопасно. Дэниел сказал – он все понимает. «Куда ты, туда и я», – сказал он. Мариуса поражало, что его молодой друг так равнодушен к опасности, что страх не приглушает в нем страстный интерес ко всему вокруг. Пережив устроенную Акашей резню, он сделался мудр не по годам и теперь спокойно принимал грядущие испытания, уповая уцелеть и в них тоже. Как сам он сказал в этот же самый вечер: «Я родился для Тьмы в разгар бури».

Мариус любил Дэниела. Он спас его от последствий прошлой бури – и ни на миг не пожалел об этом. Мариус понимал: в каком-то смысле Дэниел тоже спас его – ведь теперь Мариусу было о ком заботиться, было кого любить. А для Мариуса важнее всего в мире было, что он сейчас идет по этому пляжу не один, что Дэниел шагает бок о бок с ним.

Ночь выдалась великолепной, что не редкость в заливе Копакабана: серебристые волны прилива шелестели на бесконечных песках, немногочисленные смертные держались вдали и были заняты своими делами. Огромный город Рио не умолкал никогда. Гул автомобилей, отзвуки людских голосов сливались для Мариуса со сладкой извечной симфонией моря.

В поднебесном мире все таит частицу благословения, так и шум современности становится в наших ушах нежным ропотом водопада, защищающим нас от хаотических, жутких звуков. Ах, что такое само Небо, как не безмолвная и безразличная пустота, в которой раздробленное эхо далеких взрывов разносится вечно – или не слышится никогда? Любой смертный когда-либо заводил речь о музыке сфер.

Однако наш дар, наше благословение – что мы так малы по сравнению с этой вселенной. И способны ощущать красоту момента, ибо мы все же больше крохотных песчинок вокруг.

Мерный ход размышлений Мариуса нарушила внезапная помеха.

Далеко впереди, во тьме, он различил направляющуюся к ним одинокую фигурку. Бессмертный! И очень могучий. Дитя Тысячелетий. Мариус притянул Дэниела к себе, обхватил, словно сына. Юноша тоже почувствовал чье-то присутствие – возможно, даже уловил слабое биение сердца.

Кто ты?

Ответа различить Мариус не мог. Фигура уверенно приближалась – хрупкий, изящно сложенный вампир в хлопающем на ветру белом арабском одеянии до пят. Ветер ворошил короткие светлые волосы, лунный свет обрисовывал фигуру, окружая ее легким ореолом. А поступь звучала твердо и уверенно – так всегда шагают древние, даже по самой мягкой и ненадежной поверхности.