Вампиры: Опасные связи - Танит Ли

— Да, он так решил. Да и мама… Он так вскружил маме голову, что она во всем с ним соглашается.

— По-моему, это здорово, — заметила Дебби. — Твоя мама снова выходит замуж. Да и тебе он вроде нравится.

— Что ты, мы с ним не разлей вода.

В гостиничном номере в Севилье было две кровати, рыжий плиточный пол и балкон, откуда открывался вид на колокольню Ла-Хиральда, бывший минарет мавританской мечети. Вечером, когда дневная жара уже развеялась, Гленда вышла на балкон и глядела, как вокруг колокольни, окруженной розовым ореолом заката, парят и ныряют ласточки.

Гленда не понимала, в чем дело, но после шума и машин серого Мадрида в Севилье она чувствовала себя как дома. Она провела Дебби — толстушку Дебби, немного запыхавшуюся под тяжестью рюкзака, — по лабиринту улочек, словно что-то подсказывало ей дорогу, нашла маленькую гостиницу и без всякого удивления убедилась в том, что лучше места и не придумаешь. Но при этом у нее кружилась голова и от волнения подводило живот — как всегда в тех редких случаях, когда ей предстояло оказаться наедине со Стивом. К вечеру предчувствие стало еще сильнее, и Гленда чувствовала, что реальность ускользает от нее, словно во сне.

Гленда потрогала щеку и обнаружила, что вся горит. Она повернулась и увидела, что Дебби застегивает юбку.

— Уже почти восемь, — заметила Дебби. — По-моему, мы уже имеем полное право пойти поужинать.

За столом Гленда то и дело замирала, задумавшись неведомо о чем, но, когда Дебби попеняла ей за невнимательность, обвинила во всем вино. Все кругом ускользало от нее, казалось неестественно ярким, словно на экране в темном зале с обитыми войлоком стенами.

Вернувшись в номер, Гленда сразу же легла в постель, а Дебби села писать письмо родителям.

— Тебе ведь свет не мешает?

— Конечно нет.

Слова пришлось выговаривать с трудом. Комната закружилась, раздвинулась, словно телескоп, в который видно иной мир, и Гленда уснула.

Она проснулась от жажды. Дебби темным холмиком свернулась на соседней кровати. Ставни были открыты, в комнату полосками просачивался лунный свет. Гленде стало невыносимо жарко. Краем сознания она отметила этот факт и заключила, что, должно быть, заболела и у нее температура. Собственное тело казалось ей таким же далеким, как и все кругом.

На балконе кто-то был. Вот он заслонил свет, вот он шевельнулся — и свет его залил. Горло у Гленды перехватило от ужаса, однако разум фиксировал ее наблюдения, бесстрастно щелкая, словно пишущая машинка.

На незнакомце был плащ и что-то вроде мягкой широкополой шляпы. В лунном свете блестели лаковые сапоги — и не шпага ли у него на боку? Дон-Жуан? — предположил холодный удивленный голос в голове Гленды. Явился соблазнить андалузскую красотку?!

Вряд ли.

Незнакомец не сделал ни шага в сторону номера, и Гленде это придало чуточку храбрости — по крайней мере она сумела приподняться на локтях и поглядеть ему в лицо. Даже если он и заметил ее движение, то виду не понял. Тогда Гленда села и свесила ноги с кровати. Стены номера то приближались, то отодвигались, от этого накатывала дурнота, но в конце концов комната остановилась, — она была по-прежнему далекой, однако по крайней мере не качалась.

Незнакомец ждал ее на балконе. Гленда открыла рот, хотела заговорить, положить конец этому розыгрышу, дать попять, что она не спит и что, скорее всего, он ошибся окном. Но заговорить казалось кощунством — и к тому же масштабным предприятием, на которое она сейчас не была способна. Он раскрыл ей объятия — незнакомец в плаще, с лицом, скрытым за маской тьмы, — и ждал, когда она в них шагнет. Гленда увидела себя словно издалека — сомнамбулическая фигура в длинной белой рубашке, с длинными развевающимися волосами, с бледным, невинным сонным лицом, — и увидела, как эта фигура двинулась в распростертые объятия.

Она подняла глаза, он повернул голову, и лицо его залил лунный свет. Тогда Гленда поняла, что это был никакой не Дон Жуан, а совсем иной персонаж: нездорово-бледное лицо, причудливо изломанные брови, приоткрытые алые губы, сверкающие острые клыки… Голова ее запрокинулась ему на плечо, глаза закрылись, жертвенно блеснула белоснежная шея.

— Гленда!

Ее накрыла волна тошноты, она открыла глаза, пошатнулась и ухватилась за перила.

— Глен, ты чего?

Гленда повернула голову и увидела Дебби — и больше никого, только Дебби, такая земная и утешительная, вся в розовых кружавчиках.

— Стало душно, — сказала Гленда, и ей пришлось откашляться и повторить эти слова. Ей было жарко и очень хотелось пить. — У нас есть вода?

— Только полбутылки кока-колы, которую мы купили в поезде. Тебе что, плохо?

— Нет, нет… просто в горле пересохло. — Гленда отчаянно отхлебнула колы, но сладкая газировка только обожгла ей горло. Она поперхнулась, ее замутило. — Спокойной ночи. — Она забралась в постель и больше ничего не отвечала на расспросы Дебби, так что в конце концов та вздохнула и тоже отправилась досыпать.

— Так не хочется тебя оставлять. — Дебби несмело остановилась на пороге. — Как ты себя чувствуешь?

Гленда лежала в постели.

— Честное слово, ничего страшного. Просто нет сил никуда сегодня идти. Но мне не настолько плохо, чтобы не спуститься к управляющему или к его жене, если мне что-то понадобится. Иди погуляй с тем славным канадцем, а за меня не волнуйся. А я посплю. Лучшее лекарство.

— Точно? Может, лучше переедем в отель побольше? Чтобы была собственная ванная?

— Нет, конечно! Мне здесь нравится.

— Ну ладно… Что тебе принести?

— Что-нибудь выпить. Бутылку вина. Все время пить хочется.

— Не стоит тебе вина… Ладно, я тебе что-нибудь куплю.

Наконец Дебби ушла. Гленда ослабила хватку на горле реальности, которая с каждой уходящей секундой становилась все страннее и неуловимее. И провалилась в пропасть.

Она была на улице под названием улица Смерти — на одной из узких, мощенных булыжником улиц, с обеих сторон стиснутых слепяще-выбеленными домами. Название улицы — Muerte — было написано синими буквами на табличке на стене дома.

Девочка долго плакала. Она была грязная, и лицо стало липким от грязи и слез. Была сиеста, и девочка стояла на длинной улице одна, но знала, что надолго одна не останется. И нельзя, чтобы ее нашли. Она знала, что должна спасаться, бежать из города, но мысль о том, что придется одной бродить по полям и лесам, пугала не меньше, чем мысль остаться, — поэтому она и оказалась в тупике, поэтому и не могла ни на что решиться.

Если ее найдут, то жестоко отомстят, — хотя она ведь ничего не делала, она была невинной свидетельницей. Она вспомнила о событиях последнего месяца, о заразе, охватившей город, о мертвецах — о трупах на улицах, белых мертвецах, с метками на шеях, в происхождении которых невозможно было усомниться, — и о страхе, о растущем ужасе.