Проклятие короля-оборотня - Тессония Одетт

Эллиот целует меня в лоб.

– Я живу уже более тысячи лет и все же до сих пор не жил по-настоящему, – шепчет он. – Вот что значит открыться множеству эмоций, чувств и переживаний, которые могут предложить люди?

Я подбородком упираюсь в его грудь, чтобы посмотреть в глаза и указательным пальцем обвожу линию бородатого подбородка.

– Неужели пребывание в неблагой форме так отличается?

– Да, и я всегда гордился тем, что никогда не принимал свою благую форму.

– Много ли таких фейри? Которые всю жизнь проводят в неблагой форме?

Он кивает.

– Давным-давно мы другими и не были. Не было ни благих, ни неблагих. Лишь существа и духи. Мы были не просто животными, но очень отличались от людей. А когда они явились на остров, их присутствие начало нас менять. Некоторые фейри стали подражать людям, во время обучения их языку перенимать их голоса, а во время примерки человеческой одежды менять форму тела. Так возникла способность принимать благой облик, а потом появились эмоции и другие человеческие чувства. Но не все фейри считали это даром. Те, кто сохранил свои первоначальные формы, называли себя неблагими, и это разделение привело к расколу среди фейри, к войнам, которые мы вели с людьми. Мне больно говорить, что я всю свою жизнь сражался за ту сторону, которая восставала против людей. Если бы я добился своего, то люди были бы уничтожены или изгнаны с острова.

От его слов по спине бежит холодок. Вспоминая волка-обманщика, которого я встретила, отправившись на поиски тридцать третьего дома по Уайтспрус Лэйн, нетрудно представить, что другая его ипостась способна на описываемые им холодность и жестокость. Но еще совсем недавно он выражал презрение по отношению к человеческому роду. Мог ли он на самом деле так сильно измениться? Или из всех людей он может ценить только меня?

Эллиот, вероятно, замечает возникшее на моем лице беспокойство и поворачивается ко мне:

– Ты изменила меня, Джемма. Я и не думал, что захочу этого. Не подозревал, что захочу ощущать боль или удовольствие. Что выберу и то, и другое вместо свободы, которую дарит невежество. И да, я изменил свое мнение о вашем виде. Хотя мне еще предстоит встретить многих, кого я посчитаю достойными моего уважения или симпатии, я готов поверить, что ты была права – не все люди одинаковы.

Я подношу ладонь к его лицу, и он чуть склоняет голову, чтобы поцеловать мое запястье.

– И ты меня изменил, Эллиот. Напомнил мне, что значит доверять, и что перенесенная в прошлом боль еще не значит, что в будущем любви не будет. Теперь я чувствую себя глупо, понимая, что чуть не позволила одному мужчине закрыть меня от жизненного опыта.

– Значит ли это, что ты больше не уйдешь? – На его лице появляется нерешительность. – Ты можешь, Джемма. Я знаю, как сильно ты скучаешь по своей родной стране. И не буду держать тебя здесь, как бы сильно ни любил…

Я прижимаю указательный палец к его губам.

– Не уйду. Я остаюсь здесь. Независимость не требует бегства и одиночества. Я могу обладать свободой и все еще жить среди других. Это не значит, что я простила общество, но у меня такое чувство, что в Фейривэе есть нечто большее, чем то, что я успела увидеть. И даже если пойму, что города на острове такие же неразвитые, как Вернон, что ж… У меня все еще будешь ты.

– Да, любовь моя. У тебя есть я. Пока я жив, я твой.

Он целует меня, руками водя по моей спине, как будто ища на ней неизведанные земли, которые он еще не исследовал. Я в свою очередь делаю то же самое, касаясь его плоти, мышц, волос, пробуя соль его кожи. Искра желания возвращается, и мы продолжаем раздувать ее пламя до поздней ночи, пока не устаем настолько, что не можем пошевелить и пальцем. И мы засыпаем в объятиях друг друга.

* * *

Я просыпаюсь в одиночестве.

Вижу незнакомую мне комнату, залитую лучами восходящего солнца, и мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Затем я вспоминаю события прошлой ночи и стискиваю бедра. Перекатываюсь на бок, вытягиваю руку в поисках любого признака тепла, оставшегося после Эллиота. Но его сторона кровати холодная, видна лишь небольшая вмятина на том месте, где он лежал.

Я задаюсь вопросом, куда он делся, затем, когда приходит ответ, сажусь прямо. Проклятие! Конечно, он ушел, чтобы снять его. Отбросив спутанные простыни, я вскакиваю с кровати и спешу к окну. Вид отсюда сильно отличается от вида из моей спальни. Нет никаких признаков сада, только лесные деревья и вершины близлежащих гор.

Я отхожу от окна, чтобы найти свое сброшенное платье, и поспешно в него влезаю. После чего выхожу из комнаты, высматривая любые следы присутствия Эллиота. В коридорах, однако, тихо и пусто. Я возвращаюсь в свою комнату только для того, чтобы надеть чулки, ботинки и плащ, сбегаю вниз и через заднюю дверь выхожу в сад.

Как я и подозревала, Эллиот сидит на скамейке в дворике с розами. Вместо протеза у него с собой посох, а одет он, похоже, в брюки и рубашку, которые я снимала с него прошлой ночью. Эта мысль наполняет меня теплом, но оно быстро гаснет из-за его позы. Отправляясь на его поиски, я надеялась увидеть на его лице торжествующую улыбку или, по крайней мере, дрожь от нервного ожидания. Чего я не ожидала, так это увидеть его окутанным аурой поражения.

Ссутулив плечи и упершись локтями в колени, он держит в пальцах лепесток красной розы. Ужас захлестывает меня, и я бросаю взгляд на увядающую розу, думая о худшем, но замечаю, что она пока цела и увенчана гроздью лепестков. Я медленно шагаю во двор. Эллиот зыркает на меня всего мгновение, после чего снова переключает внимание на лепесток.

Мой желудок сжимается, а пульс учащается от страха, как бы я ни пыталась его сдержать.

Что-то не так. Я прочищаю горло и стараюсь говорить легко и непринужденно:

– Ты собираешься это сделать?

Эллиот снова встречается со мной взглядом, его глаза широко раскрыты, в них читается затравленность.

– Я не могу, – произносит он хрипло.

На меня обрушивается облако страха, заставляя внезапно пошатнуться. И все же я вынуждаю себя сохранять некое подобие самообладания.

– Не можешь? Эллиот, ты прошлой ночью сказал, что знаешь, что нужно делать.

– Я думал, что знаю. – Он качает головой, его голос переполнен эмоциями. – Но теперь… Я не могу отказаться от того, чего требует проклятие. Я откажусь от чего угодно, только не от этого.

Кровь стынет в жилах, замораживая мое сердце, покрывая коркой все до костей. Ощущение такое, будто мир переворачивается с ног на голову, и я вот-вот взлечу в небо только для того, чтобы через секунду рухнуть на землю. Вот и все. На этом этапе все и рушится, впрочем, как и все хорошее в моей жизни. Так было со смертью матери. И с предательством Освальда.

Несколько раз судорожно вздохнув, я обретаю дар речи, несмотря на ком в горле. Слова, которые я говорю, – отголосок тех, что я уже произносила в прошлом. Жестокое отражение ситуации, от которой, мне думалось, я оправилась.