Реквием - Лорен Оливер

Я ожидаю, что мы свернем к Вест-Энду, но вместо этого мы катим прочь с полуострова. Должно быть, Хана переехала. Здесь дома даже больше и внушитель­нее, чем в ее прежнем районе. Не знаю, почему я удив­лена. Это единственное, что я узнала за время пребы­вания в сопротивлении. Исцеление — это контроль. Исцеление — это структура. И богатые все богатеют, а бедных тем временем загоняют в тесные переулки и переполненные квартиры, и им говорят, что их защи­щают, и обещают им, что за терпение они получат воз­награждение на небесах. Рабство, именуемое безопас­ностью.

Мы сворачиваем на улицу, окаймленную древними на вид кленами, чьи ветви сплетаются над головой, словно полог. Мелькает табличка с названием улицы: Эссекс-стрит. У меня снова все внутри сжимается. Эссекс-стрит, 88 — именно здесь Пиппа намеревалась установить бомбу. Сколько времени прошло с воя той сирены? Десять минут? Пятнадцать?

У меня под мышками скапливается пот. Я смотрю на проносящиеся мимо почтовые ящики. Один из этих домов — один из этих великолепных белых домов, изукрашенных решетками и куполами, словно торты, окруженных широкими белыми галереями и отделен­ных от улицы ярко-зелеными лужайками, — один из них взлетит на воздух менее чем через час.

Машина замедляет ход и останавливается перед вычурными чугунными воротами. Водитель высовы­вается из окна и набирает код на кодовом замке, и во­рота плавно открываются. Это напоминает мне старый дом Джулиана в Нью-Йорке и все так же изумляет: столько электроэнергии отдают пригоршне людей!

Хана по-прежнему бесстрастно смотрит в окно, и мне внезапно хочется врезать по ее отражению в сте­кле. Она понятия не имеет, что представляет собой остальной мир. Она никогда не сталкивалась с лише­ниями, никогда не жила без пищи, без тепла, без ком­форта. Как она вообще могла сделаться моей лучшей подругой? Мы всегда жили в двух разных мирах. Мне просто хватало глупости верить, что это не важно.

Высокие живые изгороди окружают машину с обе­их сторон, тянутся вдоль короткой подъездной дорож­ки, ведущей к очередному громадному дому. Такого большого мы еще не видели. Над входной дверью при­бит железный номер.

88.

На мгновение у меня темнеет перед глазами. Я мор­гаю. Но номер по-прежнему на месте.

Дом 88 по Эссекс-стрит. Бомба здесь. Пот щекочет мне спину. Какой в этом смысл? Остальные бомбы за­ложены в центре, в муниципальных зданиях, как в прошлом году.

— Ты здесь живешь? — спрашиваю я у Ханы. Она выбирается из машины все с тем же бесящим спокой­ствием, словно мы явились сюда со светским визитом.

Хана снова колеблется.

— Это дом Фреда, — говорит она. — Полагаю, те­перь наш общий. — Заметив, что я уставилась на нее, она добавляет: — Фред Харгроув. Мэр.

Я совершенно забыла, что Хане подобрали парой Фреда Харгроува. Через сопротивление до нас дохо­дили слухи, что Харгроув-старший был убит во время Инцидентов. Должно быть, Фред занял место отца. Теперь становится ясно, почему бомбу заложили в этом доме. Что может быть символичнее, чем нанести удар непосредственно по лидеру? Но мы просчита­лись. В доме будет не Фред. В доме будет Хана.

У меня пересыхает во рту. Один из головорезов Ханы пытается схватить меня и вытащить из машины, но я вырываюсь.

— Я не собираюсь бежать!— практически выплевы­ваю я и выхожу из машины сама. Я знаю, что не успею сделать больше трех шагов, прежде чем они откроют огонь. Я буду внимательно смотреть, думать и искать возможность бежать. Я намерена быть не менее чем в трех кварталах от этого места, когда тут рванет.

Хана шествует впереди всех по ступеням крыльца. Стоя спиной ко мне, она ждет, пока один из охранни­ков не обгоняет ее и не открывает дверь. Меня захле­стывает ненависть к этой ко всему безразличной, из­балованной девушке с ее белоснежными простынями и просторными комнатами.

В доме на удивление темно. Повсюду полированная мебель, черный дуб и кожа. Большинство окон наполо­вину закрыты искусно задрапированными декоратив­ными тканями и бархатными шторами. Хана сперва ве­дет меня к гостиной, но потом передумывает. Она движется дальше по коридору, не давая себе труда вклю­чить свет, и оборачивается лишь раз, чтобы взглянуть на меня с выражением, которого я не могу расшифровать, и в конце концов приводит меня сквозь двустворчатые двери, открывающиеся в обе стороны, на кухню.

Это помещение, по контрасту с остальным домом, очень светлое. Большие окна выходят на огромный за­дний двор. Из дерева здесь — ошкуренная сосна и ясень, мягкие и почти белые, а рабочие поверхности - из безукоризненно чистого белого мрамора.

Охранники входят следом за нами. Хана поворачи­вается к ним.

— Оставьте нас, — говорит она. В косо падающих лучах солнца она словно сияет и снова походит на ан­гела. Меня поражает ее спокойствие и тишина дома, его чистота и красота.

А где-то глубоко внутри этого здания растет опу­холь, тикает, приближается к возможному взрыву.

Охранник, который вел машину, — тот, что держал меня в борцовском захвате, — пытается протестовать, но Хана быстро заставляет его замолчать.

— Я сказала — оставьте нас! — на секунду воскреса­ет прежняя Хана. Я вижу вызов в ее глазах, царствен­ный наклон головы. — И закройте за собой дверь.

Охранники неохотно выходят. Я чувствую на себе их тяжелые взгляды и понимаю, что если бы не Хана, я уже была бы мертва. Но я отказываюсь испытывать благодарность к ней. Не буду и все.

Когда они уходят, Хана с минуту молча смотрит на меня. Выражение ее лица все так же непроницаемо. В конце концов она произносит:

— Ты слишком тощая. — Я едва сдерживаю смех.

— Да, видишь ли, рестораны в Диких землях почти все позакрывались. Точнее говоря, их почти все раз­бомбили. — Я даже не стараюсь скрыть язвительность.

Хана не реагирует. Она просто продолжает смо­треть на меня. Снова тянутся мгновения тишины. По­том она указывает на стол:

— Садись.

— Спасибо, я лучше постою.

Хана хмурится.

— Считай, что это приказ.

Я не думаю, что она и вправду позовет обратно ох­ранников, если я откажусь сесть, но рисковать не хо­чется. Я опускаюсь на стул, свирепо глядя на Хану. Но мне сильно не по себе. С момента воя сирены прошло самое меньшее двадцать минут. А значит, у меня мень­ше сорока минут на то, чтобы выбраться отсюда.

Как только я сажусь, Хана разворачивается и ис­чезает в дальней части кухни, где темная щель за холо­дильником указывает на наличие кладовой. Прежде чем я успеваю подумать о побеге, она возникает снова, с буханкой хлеба, завернутой в чайное полотенце. Хана становится у рабочего стола и нарезает хлеб толстыми кусками, а потом складывает куски стопкой на тарел­ку. Потом проходит к раковине и мочит полотенце.

Когда я вижу, как она открывает кран и из него мгновенно начинает литься горячая вода, меня пере­полняет зависть. Я уже целую вечность не принимала душ и вообще не мылась, если не считать быстрого окатывания из холодных речек.