Стезя смерти - Надежда Попова

В камеру вновь вернулась тишина; бросив на заключенного последний сочувствующий взгляд, майстер инквизитор, развернувшись, вышел и запер решетчатую дверь, увидя, как от лязга ключей Рицлер поморщился, будто от удара.

– Пусть спит, – обронил Курт охраннику, выходя, и кивнул Бруно следовать за собой.

По лестнице он взбежал на одном дыхании, остановившись на площадке первого этажа, лишь теперь заметив, что медный кувшин остался в руках.

– Держи, – отобрав у подопечного сверток с обложкой, быстро велел он, – сейчас поднимешься со мной в архив, зажжешь мне светильник, а после отнеси этому мученику воды, не то подумает, что я его надул. Потом – бегом за Ланцем, скажи, что переписчик раскололся, и мне бы не помешало его присутствие; нужен совет, причем безотлагательно. Возможно, это еще не все, и его придется дожимать, пока теплый… Да? – уточнил он, глядя в потемневшие глаза бывшего студента. – Что такое?

– Знаешь, – усмехнулся Бруно неприязненно, – минуту назад я уже почти готов был тебе поверить.

– Ты об этом? – Курт указал вниз, в сторону подвальной лестницы, и, дождавшись ответного кивка, вздохнул: – Хоть я и не обязан перед тобой оправдываться, все-таки отвечу. Сегодня я уберег этого парня от лишних страданий. И неважно, как я это сделал, важно то, что мы с ним оба получили, что хотели: я – информацию, он – избавление от пытки. Чем плохо?

– Значит, все это бред, вранье?

– Что именно? Что мне его жаль? Бруно, я каждого человека на этой земле жалею до глубины души. Обязан – ex officio[104]. Это primo. А secundo – в одном я ему уж точно не солгал: жестокость моей натуре не свойственна.

– А что же это, в таком случае?

– Моя работа, – отозвался Курт недовольно и нетерпеливо вскинул руку, оборвав подопечного на полуслове: – А теперь, будь так добр, давай оставим на более удобное время обсуждение моих добродетелей. Бегом в архив, а после – к Ланцу. Будить, как бы ни артачился.

– Я смотрю, это твоя любимая забава…

– А кроме того, что я могу разговорить, я умею и заставить заткнуться, – повысил голос Курт, и подопечный, бросив напоследок злой взгляд, развернулся к лестнице наверх.

Курт направился следом за ним молча, уже думая о своем.

Протоколы допроса местного библиотекаря он нашел сразу; усевшись за стол подальше от неровного огня светильника, Курт вначале пробежал глазами написанное вскользь, ища упоминание о «Трактате», а после стал читать внимательно, всматриваясь в каждое слово. Допрос проводился старыми методами и по старой схеме – традиционный набор из требований назвать сообщников и сознаться в полете на богопротивные сборища; ни одного вопроса об используемой обвиняемым литературе задано не было и ни одного названия в деле не упоминалось. Кажется, сожженные вместе с еретиком книги просто были первым, что подвернулось под руку.

Временами, откладывая в сторону потертые листы, Курт замирал, опустив голову на руки и мучительно пытаясь припомнить хоть что-то о непонятном «Трактате», но, сколько ни напрягал память, мысль не могла остановиться ни на чем. Точнее, мысль стопорилась на весьма досадном факте: в академии об этом не было услышано ни слова. Название было простое, даже, скорее, вовсе примитивное, но что в таком случае могло содержаться в толстенной книге о любовных утехах такого, что поломало жизнь двум образованным молодым парням? Один из которых, упоминая этот неведомый труд, до сих пор содрогается, а другой вовсе распрощался с вышеупомянутой жизнью, причем, в свете последних данных, весьма соответствующим образом?..

Может, следовало все-таки задать этот вопрос Рицлеру?.. Но в тот момент это могло разрушить то, чего удалось добиться, и вся открытость запуганного переписчика могла запросто испариться, как только он услышал бы, что следователь, которому вдруг захотелось довериться, выговориться, оказался невежественное его самого. Стал бы он откровенничать дальше?..

И где же Дитрих…