Песнь крови - Энтони Райан

– Если у тебя не припрятано еще одного ножа, я бы на твоем месте лежал тихо, – сказал ему Ваэлин.

Мужик вперился в него убийственным взглядом, но промолчал.

– А кто такой Одноглазый? – спросил у него Ваэлин. – И зачем ему тебя убивать?

– Я ему денег должен, – сказал здоровяк. Лицо у него покрылось по́том, он сильно морщился от боли.

Ваэлин вспомнил рассказы Френтиса о его уличной жизни и о том, как неудачно брошенный нож заставил его искать убежища в ордене.

– Налог?

– Три золотых. Я задержал плату. Мы все ему платим. А Одноглазый терпеть не может тех, кто платит без особого рвения…

Здоровяк закашлялся, на подбородок вытекла струйка крови. Ваэлин налил стакан воды и поднес ему к губам.

– Один мой знакомый когда-то рассказывал мне про человека, которому мальчишка выбил глаз метательным ножом, – сказал Ваэлин.

Здоровяк напился и кашлять перестал.

– Мальчишку звали Френтис. Жаль, что щенок не убил этого ублюдка. Одноглазый говорит, когда он его поймает, будет год с него живьем шкуру снимать.

Ваэлин решил, что ему рано или поздно придется переведаться с Одноглазым. Он пригляделся к болту, который по-прежнему торчал из плеча у здоровяка.

– За что это стражники тебя так?

– Застукали, когда я выходил со склада с мешком пряностей. Хороший был товар, кабы не попался, я бы на нем шесть золотых заработал, не меньше.

«Он умрет за мешок пряностей, – осознал Ваэлин. – Ну и еще за то, что пырнул ножом стражника и пытался задушить сестру Шерин…»

– Как тебя зовут?

– Галлис. Галлис-Верхолаз меня прозвали. Нет такой стенки, на которую я не мог бы взобраться.

Он, поморщившись, приподнял руку, в которой до сих пор торчал зазубренный нож.

– Хотя, похоже, больше мне по стенкам не лазить. Все, отлазился!

Он расхохотался и тут же скорчился от боли.

– Красноцвета не найдется, брат?

– Приготовьте настой, – это вернулась сестра Шерин в сопровождении сержанта. – Одна часть красноцвета на три части воды.

Ваэлин взглянул на ее горло, покрасневшее и в синяках от пальцев Галлиса.

– Вам бы тоже не мешало показаться целителю.

В глазах у нее на миг вспыхнул гнев, и Ваэлин понял, что сестра с трудом сдержала резкий ответ. Он не мог понять, отчего она злится: то ли оттого, что оказалась не права, то ли оттого, что он спас ей жизнь.

– Пожалуйста, брат, приготовьте настой, – хрипло повторила она.

С Галлисом она провозилась больше часа: напоила его красноцветом, потом вынула из плеча арбалетный болт, перепилив древко, затем расширив рану и аккуратно вытянув зазубренный наконечник. Галлис изо всех сил вцепился зубами в кожаный ремень, сдерживая крик. Затем Шерин занялась ножом, который вонзился ему в руку. Его вынуть оказалось сложнее: нож застрял вплотную к крупному кровеносному сосуду. Но после десяти минут работы все же удалось вынуть и его. Наконец она зашила раны, предварительно промазав их корровым гелем. К тому времени Галлис лишился чувств и заметно побледнел.

– Он потерял много крови, – сказала Шерин сержанту. – Его пока не следует трогать.

– Ну, сестра, долго-то мы ждать не можем, – сказал сержант. – Завтра утром он должен предстать перед судом.

– На пощаду ему рассчитывать не стоит? – спросил Ваэлин.

– У меня в соседней комнате человек, которому проткнули ногу ножом, – ответил сержант. – К тому же этот ублюдок пытался убить сестру!

– Что-то не припомню такого, – сказала Шерин, моя руки. – А вы, брат?

«Стоит ли человеческая жизнь мешка с пряностями?»

– Совершенно не помню.

Лицо у сержанта побагровело от гнева.

– Это всем известный ворюга, пьянь и красноцветник. Он бы всех нас перебил, лишь бы выбраться отсюда!

– Брат Ваэлин, – спросила Шерин, – когда человек имеет право убивать?

– Когда борется за жизнь, – тут же ответил Ваэлин. – Убивать не ради защиты жизни есть отрицание Веры.

Сержант презрительно скривился.

– Слабодушные орденские засранцы! – буркнул он и вышел из комнаты.

– Вы же понимаете, что они его все равно повесят? – спросил у нее Ваэлин.

Шерин вынула руки из кровавой воды, и Ваэлин протянул ей полотенце. Она посмотрела ему в глаза – впервые за этот день, – и сказала с твердостью, от которой аж мороз подрал по коже:

– Я не допущу, чтобы кто-то умер из-за меня.

* * *

Ужинать Ваэлин не пошел, понимая, что после сегодняшних событий он сделался еще популярнее, и чувствуя себя не в силах выносить все эти бесконечные вопросы и проявления восхищения. Вместо этого он укрылся в сторожке у брата Селлина, престарелого привратника, который встретил его накануне утром. Старый брат был, похоже, рад обществу, не задавал вопросов и ни словом не упоминал о событиях минувшего дня, за что Ваэлин был ему благодарен. Вместо этого он, по настоянию Ваэлина, принялся рассказывать о своей жизни в Пятом ордене, доказывая, что не надо быть воином, чтобы насмотреться на войну досыта.

– Вот это я заполучил на палубе «Морского задиры», – Селлин продемонстрировал ему странный шрам в форме подковы на внутренней стороне предплечья. – Я зашивал рану в брюхе мельденейского пирата, а он вдруг возьми да и укуси меня – чуть не до костей прокусил! Это было сразу после того, как владыка битв спалил их город, так что ему, думаю, было на что злиться. Наши матросы швырнули его в море.

Он поморщился, вспоминая это.

– Я умолял их не делать этого, но люди способны на ужасные вещи, когда у них кровь разыграется!

– А как вы вообще очутились на боевом корабле? – спросил Ваэлин.

– О, я же много лет был личным целителем владыки флота, лорда Мерлиша. Он всегда питал ко мне слабость, с тех пор как я за несколько лет до того вылечил его от сифилиса. Настоящий был капитан старой закалки, море любил как родную матушку, матросов своих любил и даже мельденейцев уважал – говорил, лучших моряков на свете нет. Когда владыка битв сжег их город, у него просто сердце разрывалось. Ну и погрызлись же они из-за этого, я тебе скажу!

– Они поссорились?

Ваэлину сделалось любопытно. Брат Селлин был одним из немногих людей, кто не стал с самого начала знакомства тыкать ему в нос тем, что владыка битв – его отец. На самом деле, он, похоже, об этом просто не подозревал. Хотя Ваэлин предполагал, что старик просто столько времени прослужил Вере, что привычка отделять ее служителей от их семейных связей сделалась его второй натурой.

– О да! – продолжал Селлин. – Владыка флота Мерлиш обозвал его мясником, убийцей невинных душ, сказал, что он навеки опозорил Королевство. Все, кто это слышал, подумали было, что владыка битв схватится за меч, но он только сказал: «Верность – моя сила, милорд».