Возвращение - Александра Лисина

На каменистом плато, окруженном неприступными черными скалами, было пусто и тоскливо. Набухшие от воды тучи едва не царапали верхушки скал. Воздух был влажным и промозглым. Под ногами клубился туман. И только древнее изваяние, раскинувшее, как и шесть тысячелетий назад, широкие крылья, с немым вопросом смотрело на незваных гостей.

Шагнув сквозь портал, Таррэн со смешанным чувством взглянул на каменную драконицу. Да, это была она — Великая Мать. Совсем как живая. С матово блестящей чешуей, с мощным телом, в котором даже сейчас угадывалась нечеловеческая мощь, и вытянутой мордой, на которой удивительно живо поблескивали умытые дождем раскосые глаза. Те самые глаза, которые так долго не давали ему покоя.

— Она? — негромко спросил Элиар, пристально изучая громадную статую, и Таррэн кивнул. — Кажется, я ее где-то уже видел.

Тирриниэль, остановившись рядом с сыном, бросил на светлого острый взгляд. Неужто вспомнил? Светлые, хоть и отказались от «Огня жизни», все же были им близки по крови. А Элиар к тому же носил в себе частицу Л’аэртэ. Неудивительно, что они втроем видели одинаковые сны.

— Когда нам ждать драконов? — Белка, равнодушно покосившись на драконицу, тронула мужа за плечо. — Чувствуешь их?

У Таррэна нервно дернулся уголок рта:

— Пока нет.

— Мне надо осмотреться. Скажи, чтоб не мешали.

Эльф только вздохнул, а когда она бесшумно отошла, проводил долгим взглядом, в котором плескалось отчаяние.

— Останови ее, — попросил Тирриниэль так тихо, чтобы не услышал даже настороженно озирающийся ллер Адоррас, который, вопреки всем доводам, решил во что бы то ни стало присутствовать на суде вместе с телохранителем и главой своего совета. Хорошо хоть Эланну не взял. Вернее, он приказал ей остаться во дворце, а то не знал бы, как разорваться надвое, чтобы и ее прикрыть от драконов, и невестку не потерять. — Я знаю, ты можешь. Останови Бел. Прошу тебя.

— Она не настолько сильная, — тоскливо прошептал темный владыка. — И это не ее бой. Это нам надо стоять на суде, как прямым потомкам. Возможно, вместе с Элиаром.

— Она тоже Л’аэртэ.

— Она — наполовину человек!

Таррэн прикрыл глаза, чтобы не выдать бушующие внутри чувства, а когда открыл их снова, Тиль понял: Таррэн не остановит супругу, потому что уверен: есть нечто выше его чувств к ней, нечто сложнее, чем спор двух бессмертных народов. Нечто такое, что даже повелитель Проклятого леса был не в силах изменить.

— Прости, — глухо повторил Таррэн, опустив голову. — Я не могу объяснить.

Тиль осторожно коснулся его плеча, а потом вдруг ощутил, как на его собственном предплечье сжались чужие пальцы, и внутренне содрогнулся. Он не знал, что творилось у Таррэна на душе. Не знал, что за тайна объединила его и Белку. Но неожиданно почувствовал, чего ему это в действительности стоило.

Таррэн всегда был сдержанным. Его уверенность в себе была поистине несгибаемой. Настойчивость, с которой он добивался целей, была сродни одержимости, а умение отделять первостепенное от незначимого никогда его не подводило. Но сейчас у Таррэна больше не было той стойкости и уверенности, за которую он когда-то держался. Сейчас он был готов просить помощи и поддержки у кого угодно. И, как никогда в жизни, испытывал желание уткнуться лицом в плечо отца и хотя бы на долю мгновения почувствовать, что рядом есть кто-то более мудрый, сильный, умелый. Кто-то, кто примет за него трудное решение и подскажет, что именно так — правильно.

Тирриниэль без лишних слов обнял сына, ощутив, как при этом закаменело его тело. Ломая слабое сопротивление, привлек к себе. Мысленно попытался отдать всю уверенность, которой обладал сам. Ту стойкость, которой Таррэну сейчас так не хватало. Свою силу. Знания. И веру — хотя бы ту ее часть, что еще оставалась.

У темных эльфов не принято открыто выражать свои чувства. И когда-то они оба верили, что так и должно быть. Однако в тот момент, когда угроза потерять друг друга стала по-настоящему реальной, у Таррэна не нашлось слов, чтобы возразить, а Тирриниэль осознал, что им надо было сделать это гораздо раньше. Еще в тот далекий день, когда они впервые смогли посмотреть друг на друга без ненависти.