Маски Черного Арлекина - Владимир Торин

Если продолжить рассуждать о сумасшествии, то самые яркие его представители, как ни странно, выделялись из общего числа на ало-синем стяге правителей Ронстрада. Но отчего-то никто и никогда не называл безумцем короля Инстрельда II, истинного маньяка, вспышки ярости которого были лишь башнями в стене обыденного настроения умалишенного. Этот человек отрубил своему шуту Джеку-Головешке голову и наколол ее на пику ограды дворцового парка, запер в отдаленную тюрьму королеву, а когда она родила ему наследника, избавился от супруги, отдав на съедение крысам. Говорят, он даже мурлыкал от удовольствия, через слуховое окошко наслаждаясь криками королевы, облитой маслом и оставленной в подземелье наедине с сонмом голодных серых тварей...

Также отчего-то никто не называл безумцем Горе-Уилла, шута Инстрельда IV, а ведь он в любое мгновение мог взять и разразиться петушиным криком, но при этом его господина шепотом величали «королем-чудаком» по вине той же самой привычки. Никто не задавался целью понять, что подобные (несомненно, противоречащие положению и манерам двора!) выходки являются лишь глубоким вздохом перед очередным погружением в пучину войн, интриг, измен, коварных страстей, несчастной любви и темного колдовства некромантов. Всем было плевать, что Инстрельд IV Заклинатель из династии Лоранов, король и талантливый маг стихии ветра, мог разложить по полочкам саму суть строения туч, облаков, молний и буранов в теории, а на практике – с легкостью доказать свои невероятные исчисления. Никого не заботило, что «король-чудак» был одним из трех волшебников (включая грозного и всеми уважаемого Архимага Тиана), которые изобрели эликсир, излечивающий от самой черной смерти (хоть и на ранних стадиях этой ужасной болезни). А уж того, что десятки реформ, облегчивших жизнь простому народу, увидели свет и вышли из-под пера его величества, и вовсе никто не заметил. Для всех он по-прежнему оставался безумцем. «Вставая с постели, король голову оставляет на подушке», – злословили в Гортене. Душевнобольной на троне – и этим все было сказано, а все по причине какого-то петушиного крика.

Что же касается его сына, нынешнего короля Инстрельда V, то родовое проклятие, выражающееся в склонности к необычному, странному и временами пугающему поведению, нездоровой отчужденности и порой неспособности разграничить истинного себя и выдуманных им же собственных множественных личностей, не замедлило сказаться и на нем...

В темной, не слишком чистой камере на грязном тюфяке сидел человек, задумчиво разглядывая прочную стальную решетку, освещенную тусклым светом горящего на последнем издыхании факела. Еще минута – и факел опять погаснет, и камеру заполнит гнетущая темнота, как уже бывало не раз. Наступит «ночь», пока не придет молчаливый тюремщик и не зажжет своим огнивом новый «день». Невыносимая мука. Мука и отчаяние. Больше здесь не было ничего.

И еще шаги. Мерный стук тяжелых солдатских сапог и перезвон ключей, висящих на поясе у молчаливого стражника, приносящего еду и зажигающего время от времени факел. У него, похоже, не было ни имени, ни языка, а пляска огня отражалась в ужасных, нечеловечески красных глазах.

Узник повернулся, услышав привычный скрип открывшейся где-то вдалеке, в конце длинного коридора, двери и знакомые тяжелые шаги. Тюремщик, как всегда молча, подошел к решетке, привычным взглядом убедился в целости висячих замков и сохранности пленника, сменил чадящий на стене факел и, не говоря ни слова, удалился. Пленник так же спокойно проводил его взглядом, даже не пытаясь заговорить. Первые два дня он еще кричал, звал, стучал кулаками по железным прутьям, сыпал проклятиями... Но результат был неизменно тем же – все тот же молчаливый силуэт стражника, все тот же чад от факела и грязная миска соленой похлебки в углу. На третий день он оставил попытки заговорить и стал ждать, отсчитывая часы по отгоревшим факелам, ведь ничего другого ему не оставили.