Жрица голубого огня - Илона Волынская

– Бежать, а Черную тут оставить? – кажется, впервые Донгар посмотрел на «девочку-жрицу» с возмущением.

– Ничего, главное, вещи не оставлять, – хладнокровно отрезала Аякчан, торопливо шагая к подворью приютившего их кузнеца.

Черная его волнует! Она тут всю свою жизнь оставляет, все мечты, все надежды! Не будет ничего: не то что Ледяного трона – смешно сейчас и думать о таком! – не будет ни положения жрицы, ни обеспеченной жизни. Сейчас ей даже хуже, чем два Дня назад – тогда у нее был хоть и нежеланный, но жених, хоть и неласковый, но дом. А сейчас? Рубаха с чужого плеча да штаны… с чужой задницы. Вот так вот, дочь Эрлик-хана и Уот Огненноглазой! Легко Айгыр в междумирье говорить, что, мол, все нужное Аякчан есть при Храме! Будто Аякчан сама того не знает! Только Храм мог дать ей то, о чем она мечтала: возможность доказать всем, и в первую очередь себе, что она – не никто, не ничто, не вещь, которую можно использовать для своей выгоды и выкинуть за ненадобностью, у нее своя воля, своя жизнь! Теперь все кончено – для ученицы Аякчан нет больше дороги к Храму! И даже откупиться, сдав Черных, не получится. Для Демаан они все трое из одной компании, в одном Костре гореть будут!

Аякчан вихрем ворвалась на подворье. Хозяева так и не явились, вот и хорошо. Аякчан забежала в остывшую кузницу и принялась лихорадочно увязывать их полураспакованные вьюки. Подхватила один тюк, вывалилась на двор, где за загородкой бродили непривязанные олени.

– Обещал помочь – давай, помогай! – сваливая тюк у ног мальчишки, скомандовала она Донгару. – Вещи собирай! А я еды прихвачу.

Она решительно направилась к бревенчатому дому.

– Знаешь, в виде исключения я с ней согласен, – пробормотал у нее за спиной Хакмар. – Много мы кому поможем, если нас Храмовая стража загребет! Уезжать надо!

Аякчан тихо приоткрыла скрипучую дверь на ременных петлях. Внутри было темно – даже Огонь в очаге потух. На ощупь Аякчан двинулась к столу – подвернувшаяся ей под руку глиняная миска громко задребезжала.

– Кто? Кто здесь? – послышался в темноте испуганный детский голосок. – Мама? Папа?

– Тише, Нэлэнчик! Это не мама, – прошептала Аякчан. – Это я…

– А, Аякчан, – послышался сонный зевок, и Аякчан наконец разглядела смутный силуэт лежащей у очага девочки. – А ты еще что-нибудь вкусненькое потом приготовишь? – Нэлэнчик завозилась, поудобнее умащиваясь на лавке, укрывающая ее рысья шкура сползла на присыпанный хвоей пол.

– Я… постараюсь, – пробормотала Аякчан. Она подняла шкуру и укутала худенькие плечики девочки.

– Какая ты хорошая, Аякчан, – не поднимая мордашки от укрывающих лавку шкур, сонно вздохнула Нэлэнчик. – Вот бы мне такую сестричку!

Почувствовав, как совершенно неожиданный – и ненужный, ненужный! – комок встает в горле, Аякчан погладила засопевшую малышку по спутанным волосам и, так и не взяв ничего из еды, выскользнула наружу. Ничего, как-нибудь управятся!

Во дворе яростно препирающиеся рядом с уже оседланными и навьюченными оленями мальчишки разом смолкли и уставились на нее, будто ожидая окончательного решения. У нее нет сил с ними спорить. Аякчан молча ухватила оленя за узду – и повела к воротам. Она уезжает. Они – как хотят! Аякчан толкнула створку…

Проклятье! Девочка резко отпрыгнула назад. Хозяева возвращаются. Нельзя попадаться им на глаза – неизвестно, что они устроят! Потянув оленя за повод, Аякчан втащила его под прикрытие кузницы, взглядом велев мальчишкам тоже спрятаться. Сейчас хозяева уйдут в дом – и они смогут выбраться!

Воротная створка яростно грохнула.

– Это они! Говорю тебе – те самые бандиты! – раздался звенящий голос Ингамы.

Зажав ноздри оленя рукой, чтоб зверь не выдал их фырканьем, Аякчан осторожно выглянула из тени.

Уперев руки в бока и зло подавшись вперед, Ингама стояла перед мужем.

– Сам слышал, что глашатай кричал! Южанин за кузнеца себя выдает!

– Как же выдает, когда и правда – он получше меня кует, – всей пятерней скребя коротко стриженную голову, прогудел Бута.

– А как бы он себя выдавал, если б ковать не умел? – немедленно возразила Ингама. – А девчонка, люди говорят, и вовсе ведьма. Как хочешь, а я к стражникам иду, – Ингама летучей мышью метнулась в дом. Продолжающий потерянно чухать затылок Бута поплелся за ней.

Приложив палец к губам, Аякчан потянула повод и двинулась к воротам. Мальчишки неслышно крались за ней – судя по напряженному лицу, даже Донгар понял, что отсюда надо удирать! Олени тихо переступали копытами по заснеженному двору. Лишь бы сбруя не звякнула, лишь бы створка не заскрипела.

В доме что-то двигали, и хлопали крышки сундуков.

– Ищешь-то что? – несчастным тоном спросил Бута.

– Платок свой новый – не могу ж я к стражникам, как нищенка, идти! Они меня и слушать не станут! Да зажги же Огонь, Бута!

Послышалось настырное щелканье Храмика – и стук дверцы очага. Щель под дверью засветилась голубизной – внутри разожгли Огонь. На подворье Аякчан ухватилась за засов – и неслышно потянула створку на себя.

– Нелька, хватит спать! – прикрикнула Ингама. – Платка моего не видела?

– Не-а, – сонно зевнула Нэлэнчик. Лавка заскрипела – видно, девочка повернулась лицом к родителям.

Стук крышек прекратился. В доме воцарилась страшная тишина – более оглушительная, чем любой шум. Аякчан, с оленем в поводу уже двинувшаяся в ворота, невольно замерла, занеся ногу над порогом.

– Что это? – громким шепотом спрсила Ингама. – Бута, что это? Нэлэнчик, доченька… Не-елька!

Аякчан знала, что надо бежать – убираться отсюда сейчас же, покуда хозяевам не до них. И она побежала – отшвырнув повод оленя, кинулась обратно в дом, где, захлебываясь слезами, Ингама выкрикивала имя дочери.

Едва не сорвав дверь с ременных петель, девчонка ворвалась внутрь…

Стоя на коленях перед лавкой, Ингама держала в ладонях заспанное и слегка недоумевающее личико дочери.

Поперек смуглой детской щечки, будто метка, проведенная длинным когтистым пальцем, тянулась красная полоса ожога.

– Черная женщина! – прошептал возникший у Аякчан за спиной Донгар.