Смеющийся труп - Лорел Гамильтон

Господи Боже.

— Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не позволяй ему. — Голос ее стал сдавленным и тонким от страха. Слезы потекли по щекам.

Я ненавидела Жан-Клода в тот момент. И себя ненавидела. Я была одной из хороших парней. Это была одна из моих последних иллюзий. Я не желала с ней расставаться, даже если это поможет делу. Ванда станет говорить или не станет. Никаких пыток.

— Уйди, Жан-Клод, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Я вкушаю ее ужас, как крепкое вино. — Глаза его стали синими-пресиними. Он казался слепым. Его лицо было все так же прекрасно, когда он широко открыл рот, блеснув клыками.

Ванда все еще плакала и смотрела на меня. Если бы она видела сейчас выражение лица Жан-Клода, она бы завизжала.

— Я думала, ты лучше собой владеешь, Жан-Клод.

— Я превосходно собой владею, но мои способности не безграничны. — Он отошел от Ванды и начал расхаживать из угла в угол в дальнем конце комнаты. Как леопард по клетке. Сдерживаемая сила, стремящаяся выйти наружу. Я не видела его лица. Эта жуть предназначалась Ванде? Или он на самом деле так проголодался?

Я покачала головой. В присутствии Ванды я не могла у него спросить. Может быть, потом. Может быть.

Я опустилась перед Вандой на колени. Она стиснула банку с газировкой так крепко, что помяла ее. Я не стала к ней прикасаться, просто опустилась рядом.

— Я не позволю ему тебя обидеть. Честно. Гарольд Гейнор мне угрожает. Вот почему мне необходима твоя помощь.

Ванда смотрела на меня, но прислушивалась к тому, что происходит у нее за спиной. Плечи ее были настороженно приподняты. Она не сможет расслабиться, пока Жан-Клод в комнате. У леди есть вкус.

— Жан-Клод, а Жан-Клод?

Когда он обернулся ко мне, лицо его было нормальным, как никогда. Улыбка играла на его полных губах. Это был спектакль. Притворство. Черт бы его побрал. Почему, становясь вампиром, человек превращается в садиста?

— Выйди на время в спальню. Нам с Вандой надо поговорить наедине.

— В твою спальню. — Улыбка его стала еще шире. — С огромным удовольствием, ma petite.

Я нахмурилась. Все ему нипочем. Как всегда. Но он вышел из комнаты, как я просила. Ванда сразу опустила плечи. Она судорожно вздохнула.

— Ты ведь правда не дашь меня ему в обиду?

— Правда, и не сомневайся.

Она снова начала тихо плакать. Я не знала, что мне делать. Я никогда не понимала, что делать, когда кто-то плачет. Обнять ее? Погладить по руке. Что?

Наконец я просто села на пол возле нее и стала ждать. Через некоторое время плач прекратился. Она моргнула. Макияж ее исчез, просто исчез. От этого она выглядела не менее красивой, но более уязвимой. У меня возникло желание взять ее на ручки и покачать. Наврать, что все будет хорошо.

Но когда она уйдет отсюда, она снова будет шлюхой. Шлюха-инвалид. Как это может быть хорошо? Я покачала головой в ответ на собственные мысли.

— Принести тебе салфетку?

Она кивнула.

Я принесла с кухни коробку. Она промокнула глаза и тихо, очень благовоспитанно высморкалась.

— Мы можем говорить теперь?

Она моргнула, потом кивнула мне и робко глотнула колы.

— Ты знаешь Гарольда Гейнора, верно?

Она тупо уставилась на меня. Неужели мы ее сломали?

— Если он узнает, он меня убьет. Если я не хочу стать кладбищенской приманкой, то уж тем более не хочу умереть.

— Никто не хочет. Поговори со мной, Ванда, пожалуйста.

Она тяжело вздохнула:

— Хорошо, я знаю Гарольда.

Гарольда?

— Расскажи мне о нем.

Ванда, прищурившись, смотрела на меня. Вокруг глаз у нее собрались еле заметные морщинки. От этого она казалась старше, чем я подумала сначала.

— Он еще не присылал к тебе Бруно или Томми?

— Томми приходил поговорить.

— И что было?

— Я показала ему пистолет.

— Вот этот? — тихо спросила она.

— Да.

— Чем ты умудрилась так разозлить Гарольда? Что ты такого сделала?

Соврать или сказать правду? Ни то, ни другое.

— Я отказалась кое-что сделать.

— Что?

Я покачала головой:

— Не имеет значения.

— Явно это не секс. Ты не калека, — сказала она с некоторым усилием. — Он не прикасается к здоровым женщинам. — Горечь в ее голосе была такой густой, что ее можно было мазать на хлеб.

— Как вы познакомились? — спросила я.

— Я училась в колледже, а Гейнор был спонсором нашего факультета.

— И он пригласил тебя к себе?

— Да. — Она говорила так тихо, что мне пришлось к ней наклониться, чтобы услышать.

— И что было дальше?

— Мы оба были в инвалидных креслах. Он был богат. Это было здорово. — Она поджала губы, словно разравнивала помаду, потом глотнула.

— И когда это перестало быть здорово? — спросила я.

— Я переехала к нему. Бросила колледж. Это было… легче, чем колледж. Легче, чем все остальное. Он не мог мною насытиться. — Она снова опустила глаза. — Потом ему захотелось разнообразия в постели. Видишь ли, ноги у него повреждены, но он их чувствует. А я не чувствую. — Ванда уже почти шептала. Мне пришлось прислониться к ее коленям, чтобы расслышать, что она говорит. — Ему нравилось выделывать всякие штуки с моими ногами, но я не чувствовала. Поэтому сначала мне казалось, что ничего такого в этом нет, но… но потом он действительно спятил. — Она вдруг взглянула мне в лицо. Глаза ее казались огромными, в них стояли слезы. — Он меня укоротил. Я ничего не чувствовала, но дело ведь не в этом, верно?

— Конечно, — сказала я.

Первая слеза покатилась по щеке Ванды. Я коснулась ее руки, и она сжала мои пальцы, как маленький ребенок.

— Ничего, — сказала я, — ничего.

Она плакала. Я держала ее за руку и врала:

— Уже все прошло, Ванда. Он тебя больше не тронет.

— Все трогают, — сказала она. — Ты сама собиралась меня тронуть. — Глаза ее обвиняли.

Было уже поздно объяснять ей игру в хорошего и плохого полицейского. Она все равно не поверит.

— Расскажи мне о Гейноре.

— Он нашел себе глухую девушку.

— Цецилию, — сказала я.

Она посмотрела на меня с удивлением:

— Ты ее знаешь?

— Немного.

Ванда покачала головой.

— Цецилия действительно ненормальная. Ей нравится мучить людей. Она от этого балдеет. — Ванда смотрела на меня так, словно пыталась измерить степень моего потрясения. Была ли я потрясена? Нет.