Заоблачная. Я, ведьма - Ульяна Гринь

— Да. С Алконост. Или с Алконостом? Как правильно?

— Да без разницы! Что она тебе сказала?

Агей был возбуждён до колик, и я с усмешкой похлопала его по руке:

— Да успокойся! Ничего особенного. Совсем ничего, правда. Кроме того, что армии мы не дождёмся, всё сделаем сами.

— Она сказала тебе, что ты победишь Кощея?

— Ну типа того, да. Его победит ярость, замешанная на дерзости, и оба качества у меня есть.

Агей с усилием выдохнул. Чуть меня не сдул в открывшиеся двери лифта. Пришлось шлёпнуть его по руке:

— Да успокойся ты уже! Куда мы едем?

— Сюрприз, — буркнул он. Мы вышли на крыльцо, и Агей огляделся по сторонам. Потом тихо сказал:

— Сейчас ты укроешь нас мороком. Мне придётся вскрыть машину.

— Чего-о? — обалдела я. — Каким мороком? Какую машину?

— Морок. Невидимка. Понимаешь? А машину… Да хотя бы вот эту!

И он кивнул на потёртый жизнью старенький красный Жигуль, спавший на стоянке чуть дальше от подъезда.

— Я не собираюсь помогать тебе украсть машину! — возмутилась я. — Это вообще-то преступление!

— Мы её просто одолжим! — Агей широко улыбнулся, обнажив крупные белые зубы, и мне захотелось его поцеловать. И ударить. В одно и то же время. Но я сдержалась, проворчав:

— Бандит.

— Ну не пешком же топать до центра! Давай, морочь!

— Да я не умею!

Он остановился, обернулся ко мне и глянул так, что я устыдилась. Ну чего, я же ведьма…

— Ты ведьма! — повторил он мои собственные мысли. — Ты умеешь всё, просто никогда ещё этого не делала. Это легко! Представь. Как с нежитью, помнишь? Пожелай скрыть нас.

Зажмурившись неизвестно для чего, я начала шептать про себя: «Хочу, чтоб нас никто не видел! Хочу, чтоб нас никто не видел!»

— Глаза открой, — усмехнулся Агей и повёл меня к машине. Я приоткрыла один глаз и увидела серебристую пелену вокруг нас. Как будто огромный мыльный пузырь поглотил меня и Агея, а чуть позже и красную девятку. Мой бандитский волк вытащил из-за пояса плоскую длинную железку и точным жестом сунул её между стеклом и дверцей машины. Вот ушлый! Интересно, сколько раз он проделывал такие номера? Я паниковала, старательно удерживая морок вокруг нас, и боялась, что всё равно увидят. Аж ладони вспотели! Но громкий щелчок задвижки на дверце заставил меня облегчённо выдохнуть:

— Получилось!

— Конечно, а ты что думала? — Агей сел на сиденье и принялся копаться под рулём, согнувшись в три погибели. Зажигание ворчливо рявкнуло, мотор, прочихавшись, заработал ровно, и волк кивнул, выпрямившись:

— Давай быстренько, поехали!

Рысью обежав машину, я плюхнулась на пассажирское место, лихорадочно пристегнулась. Агей вырулил с парковки и весело рассмеялся, скосив на меня глаза:

— Да расслабься ты! Видишь — никто ничего не заметил!

— А если бы сигнализация? — мне даже говорить было трудно, так я переволновалась.

— Да на такие вёдра никто сигналку не ставит!

Он фыркал от смеха ещё пару минут, пока не выехал на проспект. А там сказал серьёзно:

— А теперь рассказывай, что тебе зелье показало.

Я вкратце описала ему свои детские воспоминания, стараясь не поддаться чувствам и не расплакаться при мысли о маме и папе. Агей слушал внимательно, не отрывая взгляда от дороги, и только кивнул в конце:

— Понятно.

Я уловила исходящую от него жалость и насупилась. Никогда не любила, когда меня жалели. Вот не надо! Лучше я сама себя пожалею и поплачу в одиночку, но чтобы никто не видел!

Агей свернул направо, попетлял немного по внутренним улочкам и остановил машину перед странной помесью магазинчика и кафе. Вспомнились Марусины лекции: теперь это называлось тягучим заграничным словом «лаундж»! Симпатичная вывеска «Чайхана» с причудливой азиатской вязью букв и неожиданно белорусской стилизацией фона удивляла на первый взгляд, а реклама на окне завлекала «всегда свежей выпечкой» и «восточными сладостями». Представив себе горячую плюшку с мёдом, я невольно сглотнула слюну. Почему восточная выпечка ассоциировалась у меня именно с мёдом? А вот не знаю! И кого, интересно знать, Агей собирается навестить в этом магазине?

Мы вошли внутрь, тихо звякнул колокольчик над дверью, и улица позади нас словно исчезла — ни тебе шума моторов, ни звяканья трамваев, ни гомона вездесущих воробьёв… В чайхане было прохладно и сумрачно. Ни души. Всё вокруг украшали восточные мотивы, как на съёмках фильма про Среднюю Азию: на подушечках у низких столиков, на мандалах, развешанных по стенам, на портьерах, прикрывавших окна и разделявших столики. Уютное тихое местечко посреди города-миллионника.

На звук неслышно появилась красивая молодая девушка с роскошными чёрными косами и узкими глазами газели. Застыв у прилавка с выпечкой, она смотрела на нас с приветливой улыбкой и ждала. Агей обратился к ней, как к старой знакомой:

— Привет, Набиля! У себя?

— Здравствуй, Агей, — девушка кивнула. — Проходи, я предупрежу. Здравствуйте, — кивок мне и любопытный быстрый взгляд настоящей женщины, оценивающий и даже слегка ревнивый.

Решив не обращать внимания (мало ли что у волка было в прошлом с девушками!), я кивнула в ответ. Агей подхватил меня под локоть и потянул за прилавок, в гулкий, слабо освещённый коридор. Если в чайхане было уютно и украшено с восточным размахом, то за кулисами оказался обычный совдеповский минимализм: крашеные отвратительной зелёной краской стены, кафельный пол, бетонные ступеньки и внутренние двери цвета детской неожиданности. Набиля постучалась в одну из дверей и громко позвала:

— Ваша, к тебе гости!

— Пусть войдут, — отозвался знакомый голос. Агей нажал на ручку и открыл дверь:

— Ишь! Как министр сидишь тут! Небось, и приёмные часы есть?

— По статусу положено! — рассмеялся сидевший за шикарным столом массивного дерева молодой мужчина из южных народов.

Я широко распахнула глаза и крепче прижала фолиант к груди, рискуя раздавить его:

— Алим?! Ты?

— Ладочка! — на широком лице чеченца появилась фирменная улыбка, от которой у меня всё внутри сжалось. Маруся… Клубы… Беззаботная наша жизнь…

Алим по-кошачьи выскользнул из-за стола и приблизился, взял мою руку и галантно, совсем по-заграничному поцеловал кисть:

— Я ведь так и не сказал тебе спасибо!

— За что? — еле выдавила я, поразившись произошедшим с ним изменениям. Это был Алим, но не тот, который платил широкой рукой за выпивку и распускал павлиний хвост при виде симпатичной девушки. Новый Алим был сдержан, улыбался открыто и без маслянистого блеска в глазах, даже говорил без противного горского акцента!