Смертельный танец - Лорел Гамильтон

Больничная палата была пастельных розовато-лиловых тонов, на стенке висела картина, изображающая цветы. На кровати было покрывало под цвет стен и розовые простыни. Моника лежала в кровати, подключенная к капельнице и двум разным мониторам. Лента, протянутая поперек ее живота, отслеживала схватки. К счастью, она пока давала ровные линии. Второй монитор следил за сердцебиением младенца. Сначала этот звук меня пугал: часто-часто, как сердце маленькой пичужки. Когда сестры меня заверили, что сердцебиение нормальное, мне стало спокойнее. Через два часа оно превратилось в успокаивающий звук на фоне белого шума.

Рыжеватые волосы Моники прилипли прядями ко лбу. Тщательно наложенный макияж размазался по лицу. Ей пришлось дать транквилизаторы, хотя это не слишком полезно для ребенка, и она впала в неглубокий, почти лихорадочный сон. Она вертела головой, глаза бегали под закрытыми веками, губы шевелились в каком-то сне – наверняка кошмарном после такой ночи. Было почти два часа, и мне еще предстояло ехать в участок давать показания детективу Грили. Кэтрин уже была в пути, чтобы сменить меня у постели Моники. Я была бы рада ее видеть.

На правой руке у меня остались полумесяцы ногтей. Моника хваталась за меня, будто боялась рассыпаться. На пике схваток, когда казалось, что Моника потеряет ребенка, как потеряла мужа, длинные крашенные ногти впивались мне в кожу, и только когда показались тоненькие струйки крови, сестры это заметили. Когда Моника успокоилась, они перевязали мне раны, но сделали это бинтами для детей с картинками из мультиков, так что у меня рука вся была покрыта Микки-Маусами и Гуффи.

На стенной полке стоял телевизор, но я его не включала, и слышался только шум воздуха в вентиляторах и стук детского сердца.

За дверью стоял полисмен в форме. Если Роберта убила радикальная группа, то Моника и ее младенец могли быть следующей целью. Если его убили из личных счетов, Моника могла что-то знать. Так или иначе, она была в опасности, и потому к ней приставили охрану. Меня это устраивало, потому что из оружия у меня остался только нож. Правда, без пистолетов я была как без рук.

Зазвонил телефон на прикроватном столике, и я бросилась к нему, испугавшись, что он разбудит Монику. Прикрыв рукой микрофон, я тихо сказала:

Да?

Анита? – Это был Эдуард.

Как ты узнал, где я?

Главное в том, что если я тебя нашел, то и другие могут.

Контракт еще действует?

Да.

Черт! А что там со сроком?

Продлен на сорок восемь часов.

М-да. Целеустремленный народ.

Я думаю, ты должна на время уйти в подполье, Анита.

То есть спрятаться?

Да.

Я думал, ты хочешь использовать меня как приманку.

Для этого нужно было бы больше телохранителей. Вампы и вервольфы – монстры, конечно, но все равно любители. Мы – профессионалы, в этом наше преимущество. В себе я уверен, но я не всюду могу быть.

Например, в женском сортире.

Эдуард вздохнул:

Подвел я тебя.

Я сама была неосторожна, Эдуард.

Так ты согласна?

Спрятаться? Да. Ты уже придумал место?

В общем, да.

Что-то мне не нравится твой голос, Эдуард.

Самое безопасное место в городе, и со встроенными телохранителями.

Где это?

Даже для меня мой голос прозвучал излишне подозрительно.

Цирк Проклятых, – произнес Эдуард.

Ты из ума выжил?

Это место дневного отдыха Мастера, Анита. Крепость. Жан-Клод заложил туннель, через который мы туда проникали, когда шли убивать Николаос. Там надежно.

Ты хочешь, чтобы я провела день в кровати с вампиром? Не пойдет.

Ты возвращаешься в дом Ричарда? – спросил Эдуард. – И насколько же там будет надежно? Насколько надежно тебе будет вообще где-нибудь на поверхности?