Иная - Сьюзан Хаббард

Я полулежала в кровати на подсунутых под спину подушках. Харрис сидел на другом конце постели, раскрашивая раскраску. Мама отложила переправку обезьян в заповедник в надежде повеселить меня. В ту неделю, захоти я слона, уверена, она бы его раздобыла.

— Мае, — сказала я. — Не могла бы ты написать своим друзьям и попросить их сделать еще несколько фотографий? И спросить у них, кто подписывал свидетельство о смерти?

Мама подумала, что состояние у меня тяжелое, может, я даже брежу, но я послала ей в ответ громкую и ясную мысль; «Я не верю, что он умер».

«Ты не хочешь в это верить», — подумала она.

«Если бы он умер, я бы почувствовала». — Я скрестила руки на груди.

«А это уже штамп», — подумала она. Затем заблокировала свои мысли и сказала:

— Прости.

— Я прожила с ним рядом полных тринадцать лет, — сказала я. — А ты нет.

Она поморщилась. Затем повернулась и вышла из комнаты.

Пока она отсутствовала, Дашай поделилась со мной своей версией папиной смерти: его убил Малкольм. Мама рассказывала ей о нем, и она считала его воплощением зла.

— В некрологе говорится «сердечный приступ»! — возмущалась она. — Это может означать все, что угодно. Ни разу не слышала, чтобы хоть у одного из нас случился сердечный приступ, за исключением сама знаешь чего. — Она сжала левую руку в кулак, выставив большой палец, а правой изобразила молоток.

— Люди по правде забивают кол в сердце? — Отец не внес ясности в этот момент.

— Говорят, раньше такое случалось. — Судя по голосу, Дашай не была уверена, что ей следует обсуждать эту тему. — Иногда, понимаешь, людям не приходит в голову ничего лучше. Невежественный народ берет себе в голову, что кто-то — вампир, а затем они решают избавиться от этого кого-то. — Она нахмурилась. — Я недолюбливаю людей. Не побывай я сама человеком в свое время, вообще не видела бы смысла в их существовании.

Она отвернулась от меня к Харрису.

— Слушай, а хорошо получается, — сказала она ему.

Харрис раскрашивал морского конька лиловым, причем почти не вылезал за линии. Раскраска состояла из различных обитателей моря. Осьминога и морскую звезду он уже раскрасил. Я подвинулась заглянуть ему через плечо и уловила его мятное дыхание (он чистил зубы дважды в день). Мне хотелось, чтоб он никогда не уезжал.

— Где Джоуи? — спросила я.

— Дремлет на крылечке. Как обычно. — Дашай была о Джоуи невысокого мнения. — Что ж, Ариэлла, сегодня ты гораздо больше похожа на себя. Наверное, тебе гораздо лучше.

— Надеюсь. — Я снова уставилась на фотографии. — Как по-твоему, что сталось с нашими книгами и мебелью и прочим добром?

— Хороший вопрос. — Она поднялась и потянулась всем телом. — Не знаю, но спрошу.

Получение ответов заняло несколько дней, и за это время мне надоело болеть. Я начала ходить по дому, затем по двору. На южной стороне дома мама посадила темно-синие гортензии и свинчатку. Когда я видела их в последний раз, это были просто зеленые кусты, но за неделю моего отсутствия в этом мире они расцвели. Я признала их по фотографиям из книжки, которую мне дала мама. Воздух пах гипнотически сладко из-за ночного жасмина и соцветий апельсиновых и лимонных деревьев. Во Флориде трудно предаваться унынию, подумалось мне.

Но потом я направилась по тропинке, до тех пор не исследованной мною, и обнаружила сад совсем иного рода. Розы вились по шпалерам, окаймленным алтеем и львиным зевом. По граням фонтана, выполненного в форме обелиска, стекала вода. Клочок земли обрамляли высокие травы. Все в саду было черное: цветы, травы, фонтан, оплетавшие фонтан лозы, даже вода в нем.

— Добро пожаловать в мой сад печали. — Меня догнала Дашай.

Мы уселись на черную чугунную скамью и стали слушать фонтан. Мне это напомнило прочитанный у Готорна рассказ «Дочь Рапаччини», где действие в основном происходит в жутком саду ядовитых растений, похожих на драгоценные камни.

Однако темнота этого сада странным образом успокаивала.

Почему ты посадила его?

— Я читала о готических садах. Две или три сотни лет назад, если ты потерял того, кого любил, ты сажал траурный сад и, сидя в нем, оплакивал утрату. Тебе надо позволить себе скорбеть, Ариэлла.

— У тебя умер кто-то из любимых?

— Я потеряла родителей и первую любовь, все за один ужасный год. — Глаза ее были как янтарь, ясные, но непроницаемые. — Это случилось еще на Ямайке, давным-давно.

Она перевела взгляд с фонтана на меня.

— Но ты не хочешь сейчас слушать эту историю. Потом я скопила денег и купила себе билет до Майами, в один конец. Вот уж куда никому попадать не советую. По Майами рыщут банды злых вампиров, кусая людей направо и налево, соревнуясь, кто больше. Они еще и торчат на игле: воруют кровь из больниц и донорских банков и вкалывают себе. Мерзость! И часа не прошло, как я сошла с самолета, а меня уже отвампили. Мне все это не понравилось, и я отправилась на север, подыскивая местечко, где бы меня никто не трогал. Так я нашла Сассу и познакомилась с твоей мамой. — Она улыбнулась. — С первого же дня, когда мы встретились «У Фло», она стала моим лучшим другом. Нам обеим не везло, но мы были упрямы и доверяли друг другу. Мы сложили все, что у нас было, и купили «Запредельную синеву». Терпение и труд все перетрут, солнышко.

Дашай пережила больше горя, чем я, однако я ей немного завидовала. Я вдыхала пряные запахи черного львиного зева и гадала, будет ли у меня еще когда-нибудь лучший друг.

Обнаружив сад печали, я стала меньше времени проводить в постели. Я ела с мае и Дашай, а иногда и с Беннетом на кухне. Разговаривала мало, но хотя бы вновь обрела способность принимать пищу. Однако внутреннее онемение не проходило.

Однажды во второй половине дня мы с Дашай перекусывали — ломтики сот, сыр и яблоки, — когда вошла мае с бумагами в руках. Друзья прислали ей несколько снимков отцовской могилы. На сей раз мы разглядели бутылку как следует — полупустая бутылка пикардо, а рядом три красные розы на длинных стеблях.

— Как на могиле По, — сказала мае. — Знаете, коньяк и розы.

Я не поняла.

— Каждый год девятнадцатого января — в день рождения По — кто-то оставляет на его могиле в Балтиморе бутылку коньяка и красные розы, — пояснила она.

— Я слышала об этом, — сказала Дашай. — Очень таинственно.

— На самом деле нет, — сказала мама. — Это делают члены «Общества По». По очереди. Рафаэль состоял в этом обществе, и сам однажды проделал это. Он взял с меня обещание никому об этом не рассказывать. Теперь, полагаю, нет смысла хранить тайну.

— Это знак, — сказала я. — Это значит, он еще жив. Отец говорил, что По был одним из нас.

Они с жалостью посмотрели на меня, но я не хотела этого замечать.

— Что еще ты выяснила? Свидетельство о смерти подписывал Деннис?