Заклятые пирамиды - Антон Орлов

Подумав об этом, он воспрял духом. Правда же, нечего бояться. Он слишком крут, чтобы вон тот шмат тумана, который ворочается в кустарнике сам по себе – и не туман это вовсе, а серовато-белесый слизень величиной с собаку, или, скорее, неведомый представитель волшебного народца, напоминающий громадного слизня, – смог ему что-то сделать. И при нем амулеты, они спасут его от мелких уродцев в грибных шляпках, которые шмыгают с места на место и замирают, притворяясь грибами – то ли в надежде, что он их не заметит, то ли пытаясь его напугать. И Светлейшая Ложа, дорожащая своими элитными бойцами, не послала бы его через этот лес выполнять задание первостатейной важности, если б был риск, что по дороге его растерзают древоны – хищные волшебные твари, способные прикидываться засохшими деревьями. Не они ли изображают сухостой возле разросшегося малинника: покрытые лохматой корой, с цепкими лапами-корнями, черными провалами ртов и острыми сучьями в засохших кровавых пятнах? Впрочем, если это и были древоны, ни тот, ни другой не шевельнулся, толку-то тратить силы на защищенного с макушки до пят амулетчика. Два года назад Дирвен с завалящей побрякушкой «Удача водоплавателей» переплыл Бегону, и речному народцу не удалось утянуть его на дно, а мощные обереги, которые хранят его сейчас, тем более не позволят вон тому зеленовласому мороку с клочком тумана вместо лица и зыбкими удлиняющимися руками до него дотянуться. «Руки» растаяли в воздухе, а «волосы» оказались ветвистым зеленым побегом, и Дирвен так и не понял, действительно там был кто-то опасный, не сумевший преодолеть его защиту, или с ним сыграло шутку собственное воображение.

Тропинка, устланная рыжеватой хвоей, вывела к наезженной грунтовой дороге. Дирвен обрадовался, и его мышастая лошадка тоже обрадовалась: хоть она и была приучена к переходам через лес и в гриву ей вплели неприметные для чужого глаза обереги от волшебного народца, а все равно ей там не нравилось.

Сосны до облаков, лиственный подлесок, по обочинам желтеют одуванчики. Оглянешься – словно и не было никакой тропки. Дирвен мысленно обратился к «Кладезю сведений», чтобы запомнить это место во всех деталях и позже не ошибиться.

До постоялого двора «Три шишки» он добрался через час. Энга Лифрогед и Нальва Шенко туда еще не прибыли. Сам он представился Дирвеном Рувако из восточного городка Милопы, сообщив любопытствующим, что отправился погостить у родни.

Хозяин «Трех шишек», он же староста деревни, которая называлась Лульва Предгорная (где-то в западной стороне была еще и Лульва Равнинная), велел ему браться за грабли и вместе с другими доброжителями наводить порядок в общинном саду – мол, задержишься на денек-другой, а то у нас тут маловато рабочих рук. Дирвен скроил послушную мину и подчинился. По легенде, он местный. Юный доброжитель. То, что в Ларвезе расценили бы как возмутительное посягательство на чужую свободу, здесь заурядное дело: молонский коллективизм во всей красе.

А ему как раз и нужно задержаться в этой деревушке с дурацким названием, пока ужасательницы не объявятся, и чтобы те приняли его за обыкновенного молонского мальчишку, ничуть для них не опасного. Все было просчитано заранее, и Дирвен с удовлетворением убедился, что Светлейшая Ложа в своих расчетах не ошибается.

Орудуя граблями под сенью яблонь, усыпанных розовато-белыми бутонами, он мысленно сравнивал три страны – Овдабу, Ларвезу и Молону. Овдаба, его родина, считается развитым и просвещенным государством. Тамошние маги не стали бы создавать кровожадного монстра вроде Шуппи-Труппи для устрашения непослушных детей и не послали бы на смертельно опасное задание мальчишку, которому едва сравнялось семнадцать, а все же хвала богам, что он оттуда удрал. Ага, Закон о Детском Счастье, забота о подрастающем поколении… Кабинетных философов это восхищает, а Дирвена – нет, потому что сию трепетную заботу он ощутил на своей шкуре. Когда тебя разлучают с мамой, не обращая внимания на твои отчаянные возражения, – это намного хуже, чем когда тебе, не считаясь с возрастом, дают рискованное поручение. В Овдабе ты до двадцати лет ребенок, и твое мнение ломаной полушки не стоит. Да, о тебе заботятся – как садовник о вверенных ему кустиках, подравнивая их, чтобы не сильно отличались друг от друга, деловито щелкая громадными ножницами. В исправительном приюте Дирвен именно так себя и чувствовал – то ли кустиком, то ли домашним животным, предметом придирчивого наблюдения и безжалостного ухода. И если б его сейчас поставили перед выбором: вернуться туда или умереть, третьего не дано – он бы, пожалуй, выбрал смерть.

Через три года, когда ему стукнет двадцать, он поедет в Овдабу за мамой. И пусть только попробуют ее не отдать – тогда они узнают, что с первым амулетчиком Светлейшей Ложи шутки плохи.

Путешественницы объявились под вечер следующего дня. Из громоздкой, как любимый комод матушки Сименды, двухэтажной почтовой кареты высыпала целая толпа женщин. Их было около дюжины, и единственный затесавшийся среди них пассажир мужского пола, пожилой выпивоха с небритой красной физиономией и замызганным шарфиком на шее, выбрался наружу в последнюю очередь, изображая веселый ужас: мол, гляньте, люди добрые, в какую компанию я угодил!

Главных подозреваемых Дирвен узнал сразу. Энга Лифрогед с черной кожаной розой на шляпке выделялась среди остальных элегантным туалетом, словно дорогая безделушка в куче невзрачных вещиц. Вторая, Нальва Шенко, возле нее терялась, не сразу и заметишь, а лицо у Нальвы оказалось добрым и открытым, противоестественно симпатичным для ужасательницы.

На мгновение Дирвен ощутил безотчетный протест: неужели человек с таким выражением лица способен учинить что-то вроде того, что произошло на площади Полосатой Совы? Потом вспомнились наставления учителей: «В обычной жизни, до поры до времени, ужасатели могут выглядеть кем угодно, даже вполне славными людьми. Думай об этом как о наведенном на тебя мороке. У ужасателей нет ни пола, ни возраста, ни народности, ни веры, ибо главное для них – одно-единственное: нести всем остальным грязную смерть».

А эта Энга чуть выше него, попросту дылда, хотя держится, будто писаная красавица. Но не худая, а, скорее, рослая и стройная, как здешние сосны.

Когда она откинула черную сетчатую вуаль, Дирвен понял, что она и впрямь красавица. Вроде ядовитой орхидеи: глаз не отвести, и в то же время сквозит в ее завораживающей прелести что-то отталкивающее, с намеком на опасность. Черты лица неправильные и слишком резкие, но все равно хороша, словно демоница, явившаяся из Хиалы прельщать смертных.

Посмотрев в упор на вытаращившегося Дирвена, она подарила ему царственную насмешливую улыбку, и он отшатнулся, словно получив удар под дых. Нальве это не понравилось, та что-то прошептала, нахмурившись, как будто сделала подруге замечание, а на амулетчика Ложи глянула сердобольно, как на босого или голодного.

Дирвен весь вечер был на взводе: первое боевое задание, настоящие враги – вот они, на расстоянии вытянутой руки, главное – не подвести, не позволить им взять верх. Жалко, что пока нельзя подобраться к ним поближе с «Ищейкой Джалюнсой», чтобы удостовериться в наличии «ведьминых мясорубок». Поисковому амулету дали имя первой ктармийской смертницы. Пробиться сквозь маскирующие заклятия «Джалюнса» сможет только рядом с объектом, но тогда велик риск, что ее засекут, поэтому перехватчику надлежит действовать, перед тем усыпив подозреваемых.