В прятки с Вельзевулом - Майарана Мистеру

В кабинете раздались тяжелые шаги, а затем и жизнерадостный мужской голос с легкой хрипотцой.

– Рад тебя видеть».

Вель дернулся под моими пальцами, и я поняла, что он узнал этот голос в моих полузабытых воспоминаниях.

«– Как всегда, погружена в работу?

– Ты же знаешь. У тебя что-то важное? Прости, но не стоит говорить об этом здесь… – несколько секунд тишины, несколько шагов, а затем из-за ширмы выглядывает мужское, очень красивое лицо. И глаза зелёные, как листва весеннего дерева.

– О, как. Привет, шпион.

Чувствую, как прищуриваются, в подозрении неладного, мои глаза.

– Ты кто? – нахмурилась я.

– Я друг Верховной, а вот ты кто – это вопрос. Подслушиваешь?

Улыбнулась и качнула головой. Тут же и мама зашла за ширму, ослепляя нас своей счастливой улыбкой.

– Сава, сходи к бабушке. Нам с дядей нужно поговорить».

Картинка снова резко изменилась.

«Она стояла в гостиной, оперевшись одной рукой о камин, в котором бушевал только что растопленный огонь. Её лицо то и дело озаряли его всполохи, и было видно, как ей мучительно больно о чем-то вспоминать. По её щекам катились крупные слезы, прямо до закушенной губы.

– Сая, это не твоя вина, – прозвучал голос бабушки, сидевшей в кресле. – Все мы ошибаемся.

Саяма резко развернулась, сжав кулаки.

– Ты не понимаешь, мама! Никто не понимает, этого можно было избежать, можно было принять более мягкое решение, пусть даже заключение под стражу…

– У тебя не было выбора, как ты не поймешь! – воскликнула бабушка. – Его вину признали, а он её и не отрицал.

Саяма снова повернулась к камину, но её лицо стало привычно холодным, и лишь дорожки от слёз напоминали о слабости верховной ведьмы.

– Он же совсем ребёнок, – горько выдохнула она.

Дверь перед моим лицом приоткрывается чуть шире.

– Мамочка? – звучит детский голосок. – Мама, почему ты плачешь?

Стройная фигурка резко разворачивается и быстрыми шагами пересекает комнату.

– Сава, ты почему не спишь? Ночь на дворе, – она наклоняется и подхватывает меня на руки, утыкается носом в мою щеку, при этом её лицо и взгляд уже ничего не выражают, они холодны, как лёд, но откуда-то изнутри исходят волны тепла и света».

Картинка резко меняется, когда я продолжаю вспоминать.

«Тишина гостиной была осязаемой. Я, мама и бабушка смотрели, как потрескивает огонь в камине. Было почти физически тяжело не просить маму молчать, но я этого не делала.

На ней не было лица, бледная, осунувшаяся и взгляд потухший. Мы очень долго сидели, молча, а потом бабушка всё же не выдержала.

– Это он тебя предал, Сая. Он.

Но Саяма будто и не слышала и сдавленным шепотом озвучила то, что все время крутилось в её мыслях.

– Я его убила. Убила…

Я видела, как тяжело ей приходилось в тот момент. Обычно она прячет себя, чтобы я не видела её эмоций, но в этот раз не могла. И уйти не могла, потому что ей нужна была наша молчаливая поддержка, чтобы справится с собой. И я смотрела в эти потухшие глаза, понимая, что мама никогда не станет прежней».

Когда эти видения растворились, я почувствовала, как сильно сдавливает меня Вель в объятиях.

– Прости… Прости, я думал… Я не знал.

Я приложила палец к его губам. Мне не нужны были слова. Я давно всё поняла и простила. Простила за ненависть к матери, за ненависть к себе. И мне гораздо легче от осознания того, что он справился со своими чувствами раньше, чем узнал о том, как мама относилась к людям.

– Это был Бериадор, да?

– Да, – хрипло ответил муж, уткнувшись носом в мою шею.